Этель твердила себе, что она чересчур чувствительна, но такова уж была ее натура. Она постоянно обижалась и тревожилась, а в голове громче стучали молоточки, когда она представляла, как Дорис гуляет в потемках с молодым мужчиной, и воображала с ошибочностью человека, обладающего лишь теоретическими знаниями, ужасающие последствия подобного ухаживания. Придется все же поговорить с Дорис, хотя Этель знала, что в подобных вопросах служанка смотрит на нее как на грудного младенца, которому можно скормить подходящую смесь из лжи и отговорок. Раньше Этель считала, что способна влиять на подопечную, а теперь всю уверенность у нее словно отняли. Для Этель жизнь была подобна переходу через болото, где приходится перепрыгивать с кочки на кочку, и частенько кочка, казавшаяся твердой землей, проваливалась под ногами и оборачивалась трясиной, и с каждой такой ошибкой Этель все больше утрачивала и храбрость, и здравость суждения. Отсутствие Дорис и смех девочек толкнули ее к Пэтси Уизерс, чье дружелюбие вдруг показалось привлекательным, и во внезапном порыве благодарности Этель разоткровенничалась о мисс Моул, хоть и заметила, как заблестели от удовольствия глаза собеседницы, услышавшей загадочную историю о матрасе. Глупо было делиться с чужим человеком, подумала Этель, но что поделать, если она так импульсивна; импульсивна и чувствительна, и никто ее не понимает – кроме Говарда, ну и еще Уилфрида, когда тот ее не дразнит. Девушка безгранично восхищалась своим отцом, но ей хотелось, чтобы у него было больше времени и терпения лично для нее. Он умел представить все так, что трудности дочери казались мелкими и незначительными по сравнению с его проблемами, а заодно намекнуть, что у него и без Этель хватает забот. Конечно, есть еще мисс Моул – и Этель снова почувствовала себя виноватой, вспомнив о ней, – которая вроде бы всегда выслушает с интересом, но кто может гарантировать, что она не из этих высокомерных снобок? И еще Бог, спохватилась она, и даже покосилась на соседей по вагону, как будто те могли упрекнуть ее в забывчивости. Но никто на нее не смотрел, и Этель снова прикрыла глаза, пообещав себе больше молиться и укрепляться в вере, и с этой мыслью, а может, потому, что трамвай доехал до нужной остановки, она почувствовала, как бремя ее несчастий будто стало немного легче.
Она могла бы выйти позже, в конце Бересфорд-роуд, но эта остановка была на Университетской аллее, и однажды, когда Этель пешком возвращалась из клуба, здесь ее нагнал Уилфрид, и они вернулись домой вместе через Принсес-роуд, потому что Уилфрид сказал, так романтичнее, хотя потом омрачил ее счастье вопросом, почему она так медленно плетется.
Уилфрид тоже был одним из умников-задавак, но таким блестящим и привлекательным, что Этель попросту не верила в его возможное предательство и потому придумала для себя объяснение ветрености кузена. Конечно, оно подходило не полностью, она и сама это понимала, но зато служило утешением в моменты, когда вера Этель в себя и в присущее ей (как она надеялась) очарование грозили пошатнуться. Они с Уилфридом приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, и когда он вел себя недобро по отношению к ней, то всегда припоминал родство. Очевидно, ему приходилось сдерживать напор чувств кузины и прятать свои за беззаботной болтовней. С его стороны это было весьма благородно, но Этель была бы намного счастливее, если бы между ними произошла хотя бы одна страстная сцена, которую она хранила бы в памяти как святыню и которая своим бледным сиянием осветила бы остаток их бесплодных жизней; и вот таким образом размышляя об Уилфриде, надеясь услышать за спиной его веселый голос, окликающий ее, и стараясь идти красивой походкой, которую он непременно оценит, Этель шагала по знакомому маршруту, где они гуляли вдвоем, вверх по Принсес-роуд, тускло освещенной, широкой и тихой, с тенями от голых ветвей на тротуаре, очерченными светом фонарей.
Моросящий дождь, прошедший вечером, прекратился, небо над головой сверкало звездами, и хотя девушку не трогала красота, влияние места и позднего часа успокаивало, и Этель шла медленно и почти бездумно, забывая свои тревоги, но позволяя скромным мечтам и планам – о платье для вечеринки у Спенсер-Смитов, о том, как переделать шляпку, о чашке какао у камина и о том, что хорошо бы перед сном перекинуться парой слов с Уилфридом, – проплывать картинками перед мысленным взором, а потом на углу, на перекрестке Принсес и Бересфорд-роуд, она внезапно застыла на долгое ужасное мгновение, после чего развернулась и побежала.
