В храм они вошли молча. Эмер сразу направилась к исповедальным кабинкам и ввела отца в одну. Решила, что этого достаточно – священники постоянно имеют дело со всякой хренью. Эмер нашла себе свободную скамейку и бухнулась на колени. О чем молиться, она не знала. И вроде было о чем, но и несчастной она себя, в общем, не чувствовала. Очень давно не воображала она, как разговаривает с Христом.
Однажды Эмер посетила Сакре-Кёр в Париже, где традиционно кто-то – или многочисленные безымянные кто-ты – молится круглосуточно, причем не за себя, а за других. Такая вот разновидность буддийских монахов, живущих на подаяния, потому что их “работа” – труд духа. Эти парижские христарадники молились за весь белый свет в целом, не лично, а соборно. Эмер эта мысль нравилась, и она решила внедрить ее скромную версию Сакре-Кёр в Нью-Йорке. Никто не узнает.
Закрыла глаза и принялась молиться. “Молюсь за всех мятущихся Бобов… – от этой формулировки ей стало смешно, однако Эмер выстояла, – и всех болящих Джейн, и Фрэнков, и всех, у кого африканские и азиатские имена, каких я пока не знаю. И за всех несчастных младенцев, пострадавших от Зики. А до этого – от талидомида[122]. И за детей – за всех детей вообще. И за моего отца. И за Корвуса. – Можно молиться за птицу? Решила, что можно. – И за детей, которых учат террористической идеологии… – Иногда получалось так, будто у нее в голове говорит кто-то другой; ну и ладно. – И за всех, у кого разбито сердце, и за всех с фамилией Джоунз…”
Эмер подняла взгляд и увидела другого человека – пожилого, вялого; он стоял рядом на коленях. “И за этого мужика – пусть будет ему мир перед смертью. И за лошадей в Центральном парке. Мне они счастливыми не кажутся, что бы там Лиэм Нисон ни говорил[123]. Но Лиэм Нисон тоже пусть будет счастлив, пожалуйста”.
Она заплакала. Чуть ли не навзрыд. Откроешься вот так широко, а закрываться потом как? Замка-молнии на сердце-то нет. Сердце вдруг показалось Эмер чемоданом, в который она пыталась запихнуть распахнувшийся мир. Не лезет же, правда? Столько боли вокруг – всюду. С чего Эмер начать, а начав, где закончить? Она ощущала себя частью всего, этого громадного чувствующего мира, потеряла себя в обширном океане душ – образ бескрайнего космоса, и звезд, и холодного безвоздушного ветра. Голова шла кру́гом, Эмер дала по тормозам, уперлась пятками, не смогла отпустить себя целиком. Спугнула себя из молитвы, словно молитва – наркотик, и он наплывал так мощно, что Эмер испугалась передозировки.
Почувствовала, как что-то внутри у нее смещается. Ей было так часто стыдно за то, что люди в ее стране творят во имя Христа, но тут все было правильно. Здесь и сегодня Эмер ощущала себя ближе к божественному, к Чему-то Еще. А нужно было больше. Она где-то вычитала – у Сэмюэла Беккета, опять-таки? – что молитва есть бог[124], молитва есть бог. Молитвы суть боги.
Пробыв неопределенно долго в этом блаженстве, направленном на других, она огляделась и поняла, что отец по-прежнему в исповедальной. Эмер встала – не удастся ли подслушать, что там говорит старик. Поначалу разобрать ничего не могла – ничего отчетливого, но затем в кабинке раздался взрыв хохота, в подобном месте звук ошарашивающий. Эмер поспешила к исповедальной, а когда открыла дверцу в отцову часть, из другой выскочил пожилой священник – так, будто его там пырнули ножом или подстрелили. Это Эмер подумала первым делом. Боже ты мой, отец заколол священника! Но вроде нет, священник заливается, держась за бока, – прямо-таки символ хохотуна. А тут и отец показался, хохоча не тише. Священник промокнул полой яркого облачения слезившиеся глаза и убрел прочь, качая головой.
Эмер спросила папу, над чем смеялся святой отец, и папа ответил:
– Смеялся? Он рыдал. Я поколебал его тесный мирок.
– Как же ты его до слез довел?
– Я изложил ему все причины, почему из тебя получился бы лучший священник, чем он сам. – Отца так взбодрила эта исповедь, что он заявил: – Поехали на метро.
– Куда хочешь податься, папуль?
– В рай.
– Не уверена, что есть такая станция.
– В ад?
– Давай остановимся на Единице[125].
В подземке Эмер наблюдала, как отец бесцельно наслаждается движением; попыталась поговорить с ним о прошлой ночи – почти хотела, чтобы он из своих непроглядных сумерек пояснил, что́ случилось по-настоящему, а что нет. Впрямую спрашивать не стоит, с ним такое никогда не удавалось; решила непринужденно подкидывать ему слова и фразы и смотреть, от чего он заведется, – так ребенок из сказки рассыпает хлебные крошки.
– Водохранилище, – произнесла она. – Водохранилище в Центральном парке. – Старик смотрел прямо перед собой. – Может, китайской еды вечером поедим? Могу заказать в “Царе драконов”. С доставкой. – “С-до-став-кой” она проговорила, как подсказку. Старик молчал. Эмер показалось, что отца у нее забирает то место, куда он ходил, вновь тянет его отливом в океан ночи.
– Мне надо изменить прошлое, – сказал он. И закрыл глаза.
– Ты как раз это и делаешь?
– Пытаюсь. Но ты много болтаешь, Билл.
