Это напомнило Эмер о существе, которое она видела в одном своем старом блокноте, называлось оно ганкана – ирландский фольклорный персонаж, поцелуй которого вызывает зависимость, а точнее, зависимость вызывает яд, который этот персонаж выделяет кожей. Можно сказать, он тебя мажет слизью. Опийной смолой. Когда ганкана уходит, его влюбленные жертвы маются ломками и чахнут по обществу ганканы. Некоторые даже дерутся до смерти за его любовь, которой, конечно же, не могут по-настоящему владеть. Эмер задумалась, не чувствует ли Кон чего-то подобного в ее поцелуе, ее ядах, вызывающих зависимость.
В эту субботу она собиралась пропустить йогу: Сидни назначил те самые меа-кульпа-встречи с родителями. Происшествие быстро переросло в школе в небольшую шумиху, и Сид хотел разобраться с ним и скрыть как можно скорее, прежде чем оно, как снежный ком, превратится в легенду.
Эмер, вообще-то, рисковала потерять работу. Подобное поведение было для нее “несвойственно”. Ой ли? Ее работа зависела от такого вот толкования событий. Она приготовилась сидеть покаянно и глотать это горькое снадобье так же, как пришлось по ее воле девчонкам. Первая пара родителей “все поняла” и решила, что Эмер реагирует правильно, а потому встречи не потребовала. На самом деле то была не пара, а одна мама, чей муж-пожарный погиб в катастрофе 9/11. Она вышла замуж повторно и нарожала еще детей, и ее дочка Майя О’Коннор оказалась как раз той вещей сестрицей, у которой физический отклик на месиво был самым сильным. Следовательно, встреч на вечер осталось две – с родителями Эшии Водерз и Шошэнны Шварц-Силбермен, подряд.
Иногда, ища взглядом “Ход мысли”, она говорила себе: “Этот будет зна́ком. Напрямую от богов подземки, мне лично и больше никому, прямо сейчас”. Сегодня ей было немного нервно – и немного хотелось поддержки, однако вот это ее обнадежило:
Дикинсон для Эмер была как та Ведьма – жутковатая и сбивающая с толку. Дикинсон сумела угнездиться в сумеречном мире между смыслом и бессмыслицей, исполненном ужаса и суровой правды, но вместе с тем сберечь суть будничного, дух жизни, лишенной событий, жизни сознательного уклониста, скрывавшегося у всех на виду в Массачусетсе, под носом у сливок общества, не готовых ее читать. Не лезьте в ящики ее стола, если кишка у вас тонковата. Дикинсон удавался простой естественный ужас, скорость и красота настоящей молнии. При жизни собственного голоса у нее как у женщины не было, а потому она запрятала свои беззвучные крики – восемьсот с лишним таких криков – в ящик стола и стала ждать, когда их услышит вечность. И вечность услышала. Услышала и Эмер.
Старая дева из Амхёрста была и предупреждением, и образцом для подражания; она тоже некоторое время верила в Бога. Дикинсон однажды сказала: “Никогда не пребывала я в таком безупречном покое и счастье, чем в то краткое время, когда мне казалось, что я обрела Спасителя”[160]. Краткое время. В конце концов ее чувство вечного сделалось слишком большим, чтобы ограничивать его Богом с единственным именем.
Краткое время. Не то же ли самое происходит с Эмер? Вероятно, это и есть все время, какое достается нам с Богом. Почему мы хотим – как хотим невозможного от романтического возлюбленного, – чтобы оно длилось вечно? Но как раз память о том единстве со святым и не гаснет с самого детства и создает образец для всех дальнейших влюбленностей. Приди к Иисусу. И опять возник Кон и его поцелуй. Эмер увернулась от мыслей о нем, списала их на отвлекающий перестук колес.
Дикинсон, значит, была по-настоящему подпольной женщиной, подлинной Королевой Подземки, и Эмер тянулась к изяществу и истине Дикинсон – как женщина и своего, и не своего времени. “Знакомьтесь, Эмили, уроженка Амхёрста, Массачусетс. Наша майская Мисс Подземка навивает из ужаса смерти и пустоты самоцветы прозрения на прялку своей души. А еще она любит печь, ходить в белом после Дня труда[161] и забытье”.
