Спасибо тебе, ГТУ. Подземка – оракул для Эмер. Она глубоко вдохнула. Склонится, когда придет нужда, и восстанет, когда надо будет. Продолжит писать в файл “Богизабытые” и спрячет его в ящик для непубликуемого у себя на компьютерном рабочем столе. Кон был ей понуканием, был ей хлыстом – она возьмет вожжи в свои руки и напишет собственную историю, о своих богах, засевших у нее в голове, как она это видела, то ли опухолью своей, то ли призраком опухоли. Эмер вновь увидит Кона, вновь займется любовью с ним. Или нет. Опухоль вновь растет – или нет. Эмер обнародует свои мысли о богах – или нет, и пусть грядущие поколения ищут питания в ее мертвом теле как в умственной падали – или нет. О, как приятно, думала она, но от Ведьмы при этом знала, что “за болью следует очерченное чувство”[162]. Это зарождается чувство формы, слово, движущееся сквозь хаос вод, оно порождает волны. Все должно было стать хорошо.
Эмер явилась к себе в класс на добрых полчаса раньше – поставить у своего стола пару стульев. Между собой и родителями хотелось сохранить расстояние и тем самым свой авторитет. В этой комнате, кроме ее места, сидений для взрослых не было. Родителям предстояло устраиваться за детскими партами. Какими бы рослыми ни были родители, Эмер окажется выше.
С этими родителями она, конечно, уже встречалась. В начале учебного года и далее на родительско-учительских встречах, спланированных посреди семестров. Но помнила Эмер мам этих детей, а не отцов. Матери были сильные, они направляли беседы о своих детях, отцы же держались в тени. Эшия Водерз – афроамериканка, ее мать, насколько помнила Эмер, была смутно связана с шоу-бизнесом, а мама Шошэнны Шварц-Силбермен работала юристом в конторе окружного прокурора.
Первыми явились Шварц-Силбермены. Как только пара вошла в кабинет, Эмер поняла, что встреча предстоит бурная. Мама Шошэнны Дебби метнула Эмер ироничную улыбочку и отказалась пожать ей руку, папа Рон же с виду едва ли не извинялся за необузданный гнев своей супруги, но вместе с тем ему словно бы полегчало – как человеку, с радостью готовому разделить груз этого гнева хотя бы на вечер. Эмер улыбнулась и сказала:
– Спасибо, что пришли. Уверена, вы оба заняты, и последнее, чего вам хотелось бы…
Дебби прервала ее:
– Последнее, чего мне хотелось бы, – обеспечивать благополучие собственного ребенка?
– Разумеется, нет, – отозвалась Эмер. – Простите, что вам так это послышалось. Я не имела в виду… Просто не сомневаюсь, что вы очень занятые…
– Это чуть ли не Средневековье.
Эмер решила просто кивать весь разговор. Слишком поспешно или слишком обильно извиняться ей тоже не хотелось, пусть Дебби по возможности сама себя утомит.
– Почти с тем же успехом можно было бы шлепнуть или стукнуть ребенка, – продолжила Дебби. – Не понимаю, чего мы вообще сидим здесь, не понимаю, почему вас в итоге не уволили. Мы явились сюда попросту из уважения к Сидни.
– Понимаю ваше беспокойство.
– Мое беспокойство? Вы напали на моего ребенка в безопасном пространстве учебного класса.
–
– Да, нападение. Шо травмирована. Она одаренный ребенок с сильным воображением и потому своевольная, а поскольку вы не в силах с этим совладать, вы пытаетесь сломать ее?
– Никто не пытается сломать никого и ничто, миссис Шварц-Силбермен. Уверяю вас. Шошэнна интеллектуально развита, со всей сопутствующей этому энергией. Поверьте, я ценю в своих учениках пыл и стараюсь давать ему волю, насколько могу, – пока он не начинает нарушать целостность классной жизни.
– Это все произошло за обедом.
– Верно, за обедом.
– Обед обязан быть целостным?
– Оно уже какое-то время развивалось. У Шо, Эш и Майи, когда они объединяются, мощи бывает столько, что закачаешься. А в тот день они объединились – да весь год так, на самом деле. Это никак меня не извиняет. Мне не хватило ни здравомыслия, ни терпения, о чем я искренне сожалею и приношу глубочайшие извинения, и позвольте вас заверить и пообещать вам, что ни это, ни что-либо подобное никогда более не повторится.
Наконец безучастный папа, учуяв возможность отвести удар от учителя на других детей и далее, на родителей этих детей, встрял, надеясь развлечь всех разом:
– Ага, мы слыхали, что Майя у них там заводила, подстрекательница.
– Прошу тебя, Рон, не сейчас.
Но Рона уже несло:
– Что же, бедный ребенок, ее отцу конец пришел при девять-одиннадцать – тот дом-то, наверное, как морг.
Жена закрыла ему рот:
– Не ее концу, не Майиному, Рон, в смысле, не отцу – блядь, – а предыдущему мужу Майиной мамы.
Рон вяло настаивал:
– Мне все равно кажется, что это обоснованное толкование.
Эмер чуть ли не попросила разрешения вставить слово.
– Если позволите – я не пытаюсь переложить груз вины ни на одну из трех девочек.
Глаза у Дебби вновь вспыхнули.
– Согласна. Не считаю, что кого-то из девочек надо винить больше остальных, – вот уж спасибо-то, Рон, – я вообще не считаю, что девочек есть за что винить. Виноваты здесь вы, взрослый человек, учитель.
– Она извинилась, Дебби.
