Она отправилась к холодильнику – добыть себе мороженое
Эмер развернулась к подоконнику и увидела Корвуса; он что-то держал в клюве. Черная птица выронила это что-то и улетела. Эмер подошла к окну и в лунном свете разглядела то ли мышонка (крысенка?!), то ли бельчонка, окровавленного, крошечного, жутко израненного, – он возился, безнадежно искалеченный: голова свернута, шея надломана. Эмер подобрала несчастное создание, малюсенькое сердце колотилось о хрупкие ребра в чуть ли не прозрачной груди. Бельчонок, теперь уж Эмер разглядела. Чудесное творение в миниатюре.
Не выживет. Мучается. Эмер знала, что это благодарственный привет от Корвуса, но привет мерзкий и печальный, к тому же Эмер волей-неволей сочла его дурным знаком. Припомнила свои изыскания о значении белок и воронов, но от полнокровного сострадания к умирающему “шушшеству” (так ее отец называл бы этого зверька – на ирландский манер) у нее заперло и ассоциативную, и всякую прочую память.
Собралась было взять зверюшку в ладони, сгонять в туалет и смыть ее там в унитаз, но медлила добавлять к краткому пребыванию этого бедолаги на планете еще и утопление. Может, просто выбросить в окно? А если не погибнет и продолжит страдать еще пуще? Эмер извинилась перед новорожденным – его черты были одновременно и необычайно просты, и утонченны, если приглядеться. Ну и лапка, ну и глазок. Розоватые глазки едва открыты, а вскоре закроются навсегда. Эмер поцеловала эту крошечную окровавленную мордочку, уложила разбитое тельце на пол, надела на правую ногу кед и раздавила череп зверька подошвой, кровь из мозга брызнула по дереву зловещей каллиграфией, и Эмер воскликнула сквозь стиснутые зубы:
– Прости-прости-прости!
Подобрала тушку, уверилась, что зверек мертв, и лишь затем смыла его в унитаз. Вытерла оставшееся на полу пятно. Отправилась обратно в столовый уголок, села и истерически зарыдала.
Как долго проплакала, она не знала, но тут в дверь постучали. 2:45 пополуночи. Она машинально выкрикнула: “Кон?” – и пошла открывать, да только, как уже случилось однажды то ли во сне у нее, то ли в другой жизни, за дверью обнаружился крошка консьерж.
Эмер померещилось, что это Сидни в хэллоуинском костюме консьержа, а День всех святых был не один месяц назад. Она рассмеялась.
– Вы что тут делаете, Сидни?
Сидни удовольствия не выказал. А затем Эмер вспомнила их с Коном вечер и понадеялась от всей души, что Сидни ничего не известно.
– Не Сидни, – произнес Сидни.
– Не Сидни – что?
– В квартиру пригласишь?
– Заходите.
– Таковские правила, – сказал он.
Эмер последовала за ним в гостиную, нервно проверяя взглядом, не осталось ли каких следов Кона.
– Чего это вы нарядились?
– Уговор был другой.
– Вы о чем?
Он повернулся и сурово глянул на Эмер. Этот взгляд ее глубоко встревожил.
– Хватит называть меня Сидни, – сказал он. – Я Сид.
– Не понимаю.
– Прекрасно ты все понимаешь. Просто сейчас слишком нервничаешь и не сознаешь.
– Нет, я действительно не понимаю.
– Вспомни условия сделки – и вспомни, кто я такой.
– Сидни, это уже не смешно.
– Я Сид.
Он возвысил голос – для такого маленького человека угрожающей силы в нем было с избытком. Эмер привиделся некий супермячик из сверхтугой резины, способный опасно, невозможно высоко подпрыгивать. Как этот коротышка. Эмер ужаснулась.
“Условия сделки”, – повторила она про себя растерянно, вцепившись в эту фразу. Как бы ни было все смутно у нее в уме, как бы ни метались размытые силуэты воспоминаний и грёз, соперничая в выразительности за внимание Эмер, ясно было одно: Сидни как-то узнал, что она виделась с Коном.
А почему бы и нет? Это город миллионов. С чего они взяли вообще, что можно вот так рассиживаться за болтовней в людной подземке? Всего-то и нужна одна маленькая незадача: родственник, родитель, друг, приятель приятеля опознает ее или его – и через три минуты, спасибо смартфонам, любой пользователь твиттера и инстаграма в Афганистане, Австралии, Зажопинсберге, штат Айдахо, и даже на Стейтен-Айленде знает о падшей школьной учительнице и родителе младшеклассницы.
Вместе с тем она подумала и другое: может, следует держать лицо, пока я не узнаю наверняка, что ему известно. Держать лицо Эмер умела никудышно, однако решила, что терять ей нечего, а так можно выиграть время. Она небрежно тряхнула волосами.
– Чего это вы нарядились консьержем?
– Потому что я консьерж. В некотором роде.
– В некотором роде? – Повторять за ним, нащупывать почву – может, он не знает.
