Эмер уставилась на экран, и то, что там происходило, разыгрывалось, как в кино, и даже обустроено было как кино – живенькое фортепиано, старомодная музычка романтических комедий, переходящая в более сумрачный синт-хоррор: любовники идут по улице, и тут на них налетает автомобиль, сбивает Кона и швыряет его в замедленном движении, как каскадера, по дуге пятнадцать футов над землей.
– Иисусе! Что это было? Что произошло?
– Это произойдет, если вы продолжите видеться и нарушать сделку.
– Вы больной, Сид.
Они стояли рядом с Алисой. Сид достал визитную карточку.
– Значит, то, что вы мне показали, – спросила Эмер, – может произойти?
– Уже произошло. – Эмер попыталась уяснить это и разобрать, как математическое доказательство, но ей не удалось. – Происходило. Произойдет.
– Белиберда какая-то.
– Оно произошло и не-произошло, произойдет и не-произойдет снова. Это происходит и не-происходит прямо сейчас. Пока ты не положишь этому конец. Пока не прервешь вечное возвращение.
– Как? Как это сделать?
В парке действительно слышались сверчки, и они вдруг разом прекратили чирикать, словно им велел умолкнуть некий вселенский дирижер. До чего же чудесно и печально это – оказаться выброшенным на зеленый пятачок, окруженный асфальтовым рвом.
– Просвещайся. Просвещайся заново. Знай богов, что возникли прежде твоего ума.
– Чего вы попросту не скажете, вместо того чтобы загадками сыпать?
– Я тебе говорю, Гаргантюана, ты просто не слушаешь сновидческими ушами. Не слишком ли это просто – выдать тебе ответ прямиком? Да и выйдет он нелепым. Детская фантазия о взрослой жизни. Ебаные люди, вы – племя прикованных ко времени дураков, все-то вам выложи словами. Немудрено, что ты – как ваш старшой, душитель профсоюзов Иегова.
Болтовня Сида и вновь запевшие сверчки слились воедино и окатили Эмер словно ревом океана. Не собирала она сейчас рационально все в одну кучу – скорее, казалось, что одна действительность налагается на другую, словно одна часть ее мозга свернулась в другой или мир грёз лег слоем поверх так называемого действительного и получился некий цельный гибрид. И, как это бывает, когда левое и правое полушария мозга свертываются вместе, у Эмер пошла кругом голова.
– Не уверен, что ты относишься серьезно к тому, что я говорю, – сказал Сид.
– Отношусь. Стараюсь.
– Правда? Одно то, что я забавен, не означает, что я не смертоносен.
Он вытянул руку, как сокольник, подзывающий птицу. Эмер ощутила, как у нее за головой что-то мощно содрогнулось, волосы ей сдуло на сторону. Крупная черная птица изящно опустилась Сиду на плечо.
– О боже! Корвус?
Птица прошлась по руке Сида до кисти и устроилась там, как ручной попугай. Сид протянул ей Корвуса, приговаривая:
– Птица в руке, как в том крылатом выражении. Ибо мы с тобой теперь в краю крылатых выражений.
Корвус осторожно перековылял с руки Сида к Эмер. Она ощутила мгновенную глубинную связь с этим существом, а через него – со всеми живыми тварями. Ощутила, как сдавливает ей грудь. Корвус потянулся холодным крепким клювом к ее губам.
– Я скучала по тебе, – произнесла Эмер. Сид предоставил их друг другу ненадолго, а затем протянул руку и принял птицу обратно. Корвус, словно дрессированный зверек, ступил с руки Эмер на руку Сиду.
– Прекрасное дело ты сделала. Спасла это шушшество.
Эмер прослезилась.
– Но против природы, против общего уговора. Он был слаб и должен был умереть.
Птица глянула на Сида и с любопытством склонила голову набок, будто говоря: “Ой ли, братец?” Сид кивнул. Корвус надул грудь и встал в полный рост, повернув голову к Эмер, а затем продолжил ее поворачивать, пока голова не обвела полный круг – как у Линды Блэр[176] – и не сломала собственную шею. От этого звука Эмер чуть не вырвало. Птица пала с руки Сида на землю – неподвижная, как черный камень, мертвая.
– Корвус! – Эмер опустилась на колени, подобрала птицу. Но дух ее уже отлетел. – Что вы наделали? Что вы наделали?
Но Сид уже отступил. Теперь он стоял на четвереньках возле скульптуры и сверялся с карточкой в руке.
– Ладно, ладно, верю, – закричала Эмер. – Уважаю вас. Что бы вы там ни хотели. Просто перестаньте убивать. – Она двинулась к Сиду на ватных ногах.
– Вот и пришли, – сказал он и с усилием потянул за что-то в земле – за дверную ручку.
Крышка поддалась. Из-под земли рванулся яркий свет, невероятно, выстрелил вверх столпом, как в дни памяти 9/11 в центре города. Эмер тоже опустилась на землю. Попробовала вглядеться, но свет жег глаза, и она отвела взгляд – и увидела в ночном небе десятки замерших лун.
– Иди сюда, ко мне, – сказал Сид.
– Сюда – куда?
– В горнило творения.
– В горнило творения чего?
– Именно.
– Очередная загадка.
– Очередная оговорка. Ты должна перевести то, что видишь, и поделиться этим с миром – из своих, человеческих рук, из ума, прикованного ко времени, прикованного к земле Смертянина.
– Я не мастер таких процессов, я не создатель систем. Я просто учительница.
– Станешь в некотором роде рекламным агентом. Визионером. Или покойницей.
– А если откажусь?
– Ты уже в игре, Смертянка. Выбора у тебя нет – только подыгрывать.
