То был тяжкий удар для Картера. Штабные, сидевшие рядом с ним у костра, были бы сильно встревожены, если бы знали, что в эту минуту суровый их генерал поражен в самое сердце семейным несчастьем. О Картере было известно, что он прожигатель жизни, заматерелый в гульбе, неподвластный душевным страданиям и едва ли способный почувствовать душевные муки других. Но генералу было сейчас так мучительно худо, что он не смог продолжать начатой беседы, не мог даже молча сидеть у костра. Он встал, отошел в сторону и с час прошагал взад-вперед один в темноте. Он старался понять до конца, что стряслось с ним, осознать размеры несчастья и решить для себя, где искать ему выхода из тупика. Но ясности не было, мысли текли вразброд, как это обычно случается, когда нас постигает несчастье. Дьявольски скверно, чудовищно, гнусно — вот все, что он мог сказать. Он изнемогал от стыда, от досады, от горя. Для миссис Ларю у него не нашлось ни худого, ни доброго слова. Хотя она и была в этом деле, конечно, виновней его, он был не столь низок, чтобы себя выгораживать; он только жалел, что встретился с ней вообще, и клял тот трижды злосчастный день на «Креоле». Главное — он оскорбил, обидел свою жену, а кто тут еще замешан, не имело сейчас значения. Он прикусил губу, на глаза набежала слеза. Он думал о Лили, несчастной, страдающей лишь потому, что она была верной женой, а он оказался неверным, нестоящим ее мужем. Простит ли она его, вернет ли ему свою нежность? Кто скажет? Он сделает все для нее, будет драться как лев, добьется награды и славы; он посвятит ей все силы, все свои подвиги. Быть может, ему дадут тогда чин генерал-майора, вся страна будет знать о его воинской доблести, и тогда он падет перед ней на колени, моля о прощении, и Лили к нему снизойдет. Он почувствовал радостный трепет при мысли, что это еще возможно, что ее любовь не потеряна.
Потом генерала позвали, — из штаба прибыл приказ о завтрашнем бое; надо было прочесть его и отдать приказ по бригаде. А потом заявились два гостя, артиллерийские офицеры, однокашники, знавшие Картера еще с молодых лет, — пришли поздравить со звездочкой. Картер стал угощать друзей, крепко выпил и сам — хотелось развеять тоску; а когда, уже к полночи, гости ушли, он почувствовал, что изнемог, и тут же улегся спать: бывалый солдат спит при любых обстоятельствах.
У Гранд-Экора Ред-Ривер выпускает рукав, который несколько ниже снова впадает в нее; пока же река и рукав идут параллельно, они обтекают подобие острова миль в сорок длиной. Рукав, называемый ныне Кейн-Ривер, некогда был полноводной настоящей рекой и словно бы в память о славном прошлом течет и сегодня между крутых берегов, слишком высоких для его почти замерших вод. По низинам этого острова армия шла без препятствий, — мятежники берегли свои силы, чтобы ударить в момент, когда северяне начнут переправу через Кейн-Ривер. Тэйлор с луизианской и арканзасской пехотой шел за ними другим берегом, всемерно блюдя осторожность, не затевая стычек, строго держа дистанцию, и сейчас готовился к бою, всего в нескольких милях от Эндрю Джексона Смита. Полиньяк[155] же с техасской конницей, сделав большой обход, занял высоты по южному берегу Кейн-Ривер, куда должен был выйти Эмори со своими двумя дивизиями Девятнадцатого корпуса. Общая схема сражения была очевидной. Эндрю Джексону Смиту предстояло отбить Тэйлора, а Эмори должен был атаковать Полиньяка.
Осторожный и многоопытный Эмори уже принял решение, как он будет сражаться, если враг перережет ему дорогу. У него на пути был лес, после — открытое поле ярдов на восемьсот, а дальше долина или, скорее, впадина, по низу которой бежала река; брода здесь не было, только паром. В долину прямо к воде сбегала дорога, крутая и узкая, поток был здесь быстрым и желтым от глины, а на другом берегу та же крутая дорога круто взбегала наверх и пропадала в поросших сосной высотах. Вернее всего, что именно там, в сосняке и по краю утесов, стояли войска Полиньяка — разведать точнее расположение врага было уже поздно. Но если техасцы там, то коней, без сомнения, они отправили в тыл, чтобы биться в пешем строю. И если подсчеты северных генералов точны, значит, на этих крутых высотах залегло сейчас несколько тысяч стрелков и гора неприступна. Эмори понимал, что атака в лоб исключается и возможен только обходный маневр. Так что бой на этом участке должен был развернуться по особому плану.