Пусть это покажется странным и даже непатриотичным, но были вопросы, которые в тот момент волновали Колберна побольше, чем все упомянутые государственные проблемы. Речь идет о некоей даме, ныне вдове, имеющей сына, которая, как он считал, все еще плачет по мужу и любит на этом свете только двоих — своего отца и ребенка. Как тиранически все-таки правит нами — и в самых высоких целях — влечение к женщине. Какую другую силу, физическую или моральную, можно сравнить с этим благожелательным деспотом? Было бы тщетно надеяться, что совесть, сознание долга или любовь к человечеству сведут мужчину и женщину, толкнут их к рождению детей и продолжению рода. Лишите людей полового инстинкта, тяготения полов, и земля превратится сначала в ад и после — в пустыню. Человек не так уже сильно отъединен от создателя. Рука провидения ведет нас в борьбе против рабства, и та же рука направляет к любимой женщине. Я не стремлюсь здесь приписывать все эти мысли Колберну, хотя он и был человеком философических склонностей. Но мы редко трактуем свои дела в свете общих принципов, и он полагал, разумеется, что влюблен в миссис Картер лишь потому, что она ему, Колберну, лично кажется столь привлекательной. На другие же темы он рассуждал гораздо разумнее, вплоть до того, что взялся обсуждать с миссис Картер — причем весьма беспристрастно — ее неудачу в замужестве. Однажды, поддавшись печали и желая излить свою душу, она намекнула ему о былых огорчениях и, найдя в нем сочувствие, прямо сказала:
— Я была ужасно несчастлива!
Вообще говоря, удивительно, как он не схватился тут же и не сказал ей: «Позвольте, я сделаю вас счастливой». Но Колберн и сам был в ту пору в сетях меланхолии. Изнуренный болезнью, он, как мотылек на огонь, тянулся к горестным мыслям; не пришел еще к выводу, что единственный путь к исцелению — это работа, действие, жизнь в согласии с долгом.
— На свете много несчастных людей, — ответил он Лили. — И я полагаю, что в этом нам надо искать утешение.
— Но почему? — с изумлением спросила она.
— Да, это именно так, — подтвердил Колберн. — На цветущей яблоне десять тысяч бутонов, но только пятьсот из этих бутонов дадут плоды. Точно так и с людьми: полным цветом будут цвести лишь немногие, остальные увянут. Таков метод, избранный богом. Он творит нас с избытком, заранее зная, что лишь малая часть пройдет предназначенный путь до конца. Материала у него предостаточно, и ему нет нужды экономить, результаты будут достигнуты. И поэтому вы, как и я, даже если наша судьба, не расцветши, увянуть, должны быть довольны тем, что конечная цель создателя будет все-таки выполнена. Кому-то назначено счастье, не нам, так другим, и этому надо радоваться, забыв о себе.
— Какая тяжкая доля! — сказала Лили.
— Да, тяжкая доля. Но кто дал нам право требовать личного счастья? Мы не вправе да и не в силах ставить условия создателю. Мы можем только способствовать счастью других. И я удивляюсь, что вы считаете это столь тяжкой долей. Насколько я понимаю натуру женщин, они всегда готовы страдать ради счастья других, согласны снова и снова идти на жертвы.
— И все же это жестоко, — ответила Лили. — У меня недостанет сил еще раз на новые жертвы.
В сильном душевном волнении она закрыла глаза: ее поразила мысль, что вдруг от нее потребуют в жертву еще и сына.
— Мне грустно, что именно вам не досталось счастье, — сказал Колберн, глубоко потрясенный скорбью в ее лице. — Я так глубоко вас жалел все это время. Но я молчал.
Он взял Лили за руку, и она не спешила ее отнять. Его рассуждения оставались ей чуждыми. Но эти простые слова, которые мог сказать и ребенок, западали ей прямо в сердце, рождали в душе благодарность, утешали ее.
Впрочем, их разговоры не всегда были грустными или чувствительными. С Колберном за недолгое время, что они были вместе, Лили случалось смеяться чаще, чем за шесть предыдущих месяцев. Поначалу она смеялась, только чтобы не плакать, но потом, постепенно, смех поборол слезы. Лили, должно быть, не сознавала сама, как тесно, был связан Колберн все эти четыре года со всем, что было важнейшего в ее судьбе; с ее тяжкими испытаниями, с постепенным уходом их в прошлое, с горестной думой о Картере, с любовью к отцу и ребенку, со всей ее интенсивной душевной жизнью тех лет. И теперь присутствие Колберна обновляло ей душу. Словно он бережно перебирал легким касанием пальцев струны в ее сердце. Мужчине дается огромная власть над женщиной, если он обстоятельствами или силой своей натуры так близко поставлен к истокам ее чувств.
Будет, впрочем, неверно считать, что мистеру Колберну удалось уже в этот момент наиграть на сердечных струнах миссис Картер достаточно внятный мотив; у него, пожалуй, и не сложилось еще достаточно четко такое намерение. К тому же он отдавал себе полный отчет, что, прежде чем с честью заняться таким музицированием, ему надо добиться приличного заработка.