Колберн не жалел, что провоевал эти годы; свое участие в битве при Сидер-Крике он не сменял бы даже на тысячу долларов. Но порой ему приходила в голову мысль, что если бы он не дрался, а сидел бы спокойно дома, то был бы, наверно, устроенным, процветающим адвокатом. От его капитанского жалованья у него ничего не осталось. Он получал тысячу пятьсот шестьдесят долларов в год. Тридцать долларов ежегодно съедал подоходный налог, десять долларов в месяц он терял каждый раз, когда был на штабных должностях; падение курса бумажных денег тоже отняло у Колберна около пятисот долларов. Кроме того, он щедро давал взаймы друзьям офицерам. Кое-кто из них уходил на тот свет вместе с долгами; Ван Зандт просто забыл отдать взятые двести долларов; Картер погиб в бою, не вернув такую же сумму. При всем том сбережения, оставленные Колберну его покойным отцом, позволяли ему теперь без особой поспешности заложить основу для будущих заработков. На жизнь ему одному этих средств безусловно хватало. Но вот вопрос — может ли он жениться? Деньги все еще были весьма неустойчивы, и цены быстро росли. Даже в мирные годы двоим на тысячу долларов было трудно прожить. А после войны — да еще троим — и подавно. Для человека, твердо решившего оставаться холостяком, Колберн, пожалуй, излишне много размышлял на подобные темы. И мысль об Уайтвуде, у которого в банке лежало никак не менее восьмидесяти тысяч долларов, вызывала у Колберна попеременно то зависть, то ревность, а порой оба чувства сразу.
И вот барыши, о которых он так мечтал отнюдь не из глупой корысти, а имея в виду свои тайные замыслы, стали к нему притекать — не потоками, правда, пока, а скромными ручейками. Началось с пустяков: кое-кто из сограждан решился дать заработать молодому юристу, снисходя к тому, что он три года сражался за родину. Но вот как-то раз ему поручили крупное дело и уплатили авансом такую солидную сумму, что Колберн даже не взял эти деньги домой, а сразу понес в банк. Юридический опыт у Колберна был невелик, и потому, не уверенный, что успешно справится с делом, он пошел к своему коллеге, с которым вместе учился и который за эти четыре года понаторел в юридической практике, и предложил ему взять это дело вдвоем.
— Вы составляете план защиты, — сказал ему Колберн, — а я выступаю в суде. Подготовьте скелет моей речи, и я облеку его в плоть и представлю присяжным. Если вы помните, я ведь лихой говорун, и надеюсь, что дам судье над чем поломать голову.
— Согласен помочь вам за треть гонорара, — ответил коллега, который терпеть не мог выступать в суде.
— Уговорились!
Они выиграли дело, поделили заработок, как было условлено, но вся слава досталась Колберну, который так ярко выступил, что сразил всех присяжных. Молодые юристы решили начать совместную практику, и вскоре их фирма дала им известность, а в дальнейшем должна была принести и немалый доход. Казалось, что близок момент, когда Колберн сумеет не впустую сказать одной молодой особе: «Одаряю тебя всем, чем владею на этом свете».
И вот настал день, когда Колберн пришел к миссис Картер с букетом в руке. Те из моих читателей, кто и сами любят цветы, могут, пожалуй, сказать, что здесь нет ничего примечательного. Но заметим, что Колберн, любя домашних животных и вообще все невинное, чистое в мире природы, был удивительно равнодушен к цветам, видел в них лишь мало-существенную деталь пейзажа. Он был не прочь, разумеется, погулять по лугам, пестревшим лютиками и одуванчиками, но нагнуться при том и сорвать для себя цветок ему хотелось не более, чем вырвать с корнем росшие рядом клены. Короче, он был до странности чужд всякой страсти к цветам и мог бы спокойно прожить свою жизнь в стране, где цветов не бывает совсем, ничуть о том не печалясь. Так что, только любовно проникнув душой в склонности миссис Картер, он мог решиться купить ей цветы в подарок.