— Да Паркер привел сюда утром свою… кузину. Девчонку, которую он выдает за кузину. Она — в курительной комнате. Я чуть не умер от страха, боялся, что вы поведете туда гостя. Весь обед просидел в холодном поту, через силу держался. Я не мог никак ее выдворить: боковая дверь на замке, а ключа у нас нет.
— Да зачем вы впустили ее, во имя всего святого? — возмущенно спросил Колберн.
— Так ведь Паркер просил… Не хотелось его обижать. Приюти, говорит, ненадолго, пока я сбегаю в штаб. Клялся всеми богами, что придет через час.
— Хорошо, гоните ее. Поглядите сперва, нет ли где лишних глаз, потом выпускайте. Скажите, что я велел. А в дальнейшем, если будут еще проситься офицеры с… кузинами, не пускать на порог.
У Колберна пот проступил на лбу при одной только мысли, что подумал бы доктор, заглянув случайно в курительную. Ван Зандт с весьма озадаченным видом пошел выполнять поручение. Когда он вернулся назад, Колберн вызвал его в гостиную и там произнес речь, достойную древних.
— Мистер Ван Зандт, — приступайте к описи всей обстановки и винных запасов в погребе, чтобы я при отъезде видел, что все осталось в сохранности. Этот дом мы покинем. Я буду просить сегодня же, чтобы всю нашу роту расквартировали в таможне или в палатках на площади.
— Клянусь, капитан, — взмолился Ван Зандт, как видно, донельзя расстроенный, — честью клянусь, что подобное не повторится.
Он окинул горестным взглядом роскошную комнату и простился в душе с винным погребом, как прощаются с раем.
— И я тоже клянусь, что подобное не повторится, — заявил капитан. — Будем считать вчерашний кутеж последним. Подальше уйти от соблазна будет полезно как мне, так и вам. Сибаритская жизнь вредна для солдата. К бою так не готовятся. Половина офицеров в нашем полку квартирует в казармах или в палатках. Почему бы и нам не жить, как они? Подготовьтесь срочно к отъезду и не забудьте про опись; ротный писарь поможет вам.
Бедный Ван Зандт, столь охочий до радостей жизни, грустно взялся за выполнение приказа; он не боялся трудной солдатской доли, но сибаритство было его любимой утехой. Я не хочу здесь, конечно, внушать кому-либо мысль, что офицеры Северной армии предавались в Новом Орлеане попойкам и грабежам. Я только хотел показать, сколь значительны были соблазны и как Колберн пресек их с прямой помощью доктора и косвенной, менее заметной помощью мисс Равенел.
Когда доктор полез в карман за платком, чтобы вытереть лоб, он обнаружил конверт. Это было письмо Колберна, и он дочитал его по дороге домой.
— Поразительно, — сказал доктор. — Ни словечка о том, что был болен. Вот настоящее мужество!
Доктор питал теплое чувство к Колберну и никогда не давал ходу в своей душе мелочным подозрениям.
После нескольких глав, целиком посвященных мужчинам, я охотно вернусь к нашей юной даме, хотя она и мятежница. Не прошло и суток по возвращении домой, как она обнаружила, что очарование родного города сильно поблекло, и вознегодовала на северян, принесших сюда с собой это уныние и мрак. И трудно ее винить. Адам и Ева жили весьма привольно, пока ангел господень не выгнал их прочь из рая. И любой нарушитель законов тоже считает, что жизнь была бы прекрасна, если бы только не злобные происки шерифа и судей. Несколько повстречавшихся мисс Равенел горожан сообщили ей, что Новый Орлеан великолепно держался; но северяне наперекор всем законам блокировали Миссисипи, как форменные пираты, налетели на город, принудили к бегству перепуганных жителей, подорвали торговлю, обрекли всех на нищету. Один пожилой джентльмен даже заверил ее, что Батлер и Фаррагут грубо нарушили конституцию. Как бы там ни было и кто бы ни загубил новоорлеанскую веселую жизнь, Лили была безутешна и очень сердита.
— Это просто ужасно, — вскричала она в слезах, бросаясь в объятия к тетке, миссис Ларю, которая проживала дом в дом с Равенелами и поспешила сейчас навстречу прибывшим изгнанникам.
Лили, вообще говоря, недолюбливала свою тетку и никогда не поверила бы, что будет рыдать у нее на груди; но в этот горестный час все, кого она знала в былые счастливые дни, казались ей близкими и родными.
— C’est effrayant[68], — сказала миссис Ларю. — Но плакать у нас немодно; мы распрощались, ma ch`ere[69], с женскими слабостями. Наши слезы иссякли. Вандализм и варварство янки погрузили нас в горе, которое не оплачешь слезами. Пусть этот зверь Батлер не услышит наших рыданий.