— Это уж непременно. И не только по той лишь причине, что я в восторге от ваших патриотических чувств, — заявил в ответ Колберн, пытаясь сделать дуплет и сразить обеих своих собеседниц разом.
Услышав о патриотических чувствах миссис Ларю, Лили едва удержалась от смеха; сама же миссис Ларю скромно склонила головку и улыбнулась самым приветливым образом.
— Должен признаться с грустью, продолжал Колберн, — что новоорлеанские дамы в своем большинстве попросту нас ненавидят. Когда я иду по улице, они так бегут от меня, что, вернувшись домой, я спешу всякий раз к зеркалу и с испугом гляжу, не схватил ли я оспу. Янки действуют им на нервы. Я вспоминаю рассказ об одном господине, очень склонном к простуде: он принимался чихать, едва завидев фургон, в котором развозят лед. Ваши дамы очень нас обижают. Сегодня как раз у меня был весьма неприятный случай с двумя дамами в трауре. Я ехал на конке, когда они поднялись в вагон. Никто из сидевших мужчин не встал, чтобы уступить им место. Тогда я предложил им свое. Они отказались, причем с таким видом, словно я лично оскальпировал всю их семью. Оглядели меня, облили презрением, да так, что мне показалось со страху, будто они великанши и каждой по сто лет. «Никаких одолжений от янки», — прошипели они и остались обе стоять. Я думаю, так прошипеть могла только Рашель,[73] да еще знаменитые гуси, спасшие Рим.[74]
Слушательницы рассмеялись и обменялись многозначительным взглядом.
— Предложите им руку и сердце и проверьте тогда, захотят ли они принять одолжение от янки, — сказала миссис Ларю.
Колберн немного смутился, а мисс Равенел сразу зарделась румянцем. Оба были чувствительны к матримониальной проблеме. Оба были в том возрасте, когда этот вопрос воспринимается как очень живая реальность; независимо от того, суждено ли именно им стать женихом и невестой, суждено ли ему или ей пожениться вообще.
— Наверно, мисс Равенел считает, что я получил по заслугам, — заметил Колберн. — Боюсь, если я предложу ей когда-нибудь место в конке, она меня тоже срежет.
Как видите, он избрал в этом случае своей спутницей в конке не Лэнгдонов и не миссис Ларю, а мисс Равенел.
— Можете не бояться, — сказала в ответ ему Лили, — если это не в бальном зале, я всегда предпочту сидеть.
Тема бала снова смутила Колберна. Не обученный в детстве танцам, он потом, уже выросши, постеснялся наверстывать свои светские недочеты. И он не решился сейчас поддержать шутку девушки, подумав, что Лили, конечно, всегда предпочтет иметь дело с искусным танцором. Как нелепы бывают влюбленные!
Так, чуть касаясь то тех, то других вопросов, они проболтали втроем около часа. Колберн печалился, что не сумел застать Лили одну и излить ей хоть малую долю тех чувств, что скопил в тайниках сердца. Он спешил к Равенелам, задыхаясь от радости; хотел выразить мисс Равенел свою дружбу, а быть может, кто знает, затронуть и более нежные чувства. Но присутствие миссис Ларю оказалось подобным льду в бокале шампанского, который мгновенно лишает жизни искристый напиток. И Колберн не столько участвовал сейчас в общей беседе, сколько думал о том, как коснуться заветной темы. Кстати, позволю себе здесь сказать, я совсем не уверен, что, даже застав Лили одну, он решился бы с ней объясниться. Он побаивался мисс Равенел и непомерно ее над собой возвышал; себя же ценил слишком низко и к тому же был очень застенчив.
Лили уже не раз задавалась вопросом, куда пропал ее папа. Наконец, поглядев на часы, она вскричала в тревоге: «Половина восьмого! Где же он, Викторина?»
— У доктора Эльдеркина, где еще ему быть. Ведь мужчины, когда заведут разговор о политике, меры не знают.
— Нет, тут что-то не так, — возразила ей Лили с тем нежеланием слушать резоны, которое мы проявляем, когда боимся за близких людей. — Он не мог так засидеться. С ним что-то случилось. Он обещал мне вернуться к половине восьмого. Он знал, что придет капитан Колберн. Я страшно волнуюсь. В городе очень тревожно.
— Пойду и все выясню, — сказал Колберн. — Где живет доктор Эльдеркин?
— Нет, дорогой капитан, и не думайте, — возразила миссис Ларю. — Вы северный офицер, на вас здесь могут напасть; в эти глухие места патрули не заглядывают. Берегитесь наших canailles[75]. Не волнуйтесь, кузина Лили. Ваш папа — новоорлеанец. Кто его тронет?
Миссис Ларю и впрямь так считала, но взялась отговаривать Колберна главным образом для того, чтобы чуточку с ним пококетничать. Он улыбнулся, услышав, что на него кто-то может напасть, но не внял уговорам тетки, а ждал приказаний племянницы. Мисс Равенел, со своей стороны, решив, что он испугался, глядела на него с нетерпением, почти что со злостью. Огорченный несправедливым укором, сказав, что все выяснит, Колберн спросил адрес доктора и тут же ушел. Завернув за угол дома, он увидел сидящего на приступках крыльца человека. Тот вытирал лицо носовым платком; в свете газового фонаря Колберну показалось, что на платке пятна крови.
— Как, это вы, доктор? — вскричал он. — Вы ранены? Что с вами случилось?
— Кто-то ударил меня. Какой-то мерзавец. Наверно, кастетом…