Все в бригаде боялись Картера, от бестолковых дозорных до лейтенанта — начальника караула; от ротного командира до штабных адъютантов — его ближайших помощников и вплоть до начальников, равных ему по званию. Он до тонкостей знал свое дело, подмечал каждый промах, безошибочно разбирался в уставных статьях и приказах, в которых другие отчаянно путались; и столь усердно и яростно внедрял дисциплину, что все кругом трепетали. Если воспользоваться остротой лейтенанта Ван Зандта, он был вест-пойнтским быком в волонтерской посудной лавке. Все боялись его, но при этом глубоко почитали; похвалу от Картера и солдаты и офицеры бригады приравнивали к медали. А что еще удивительнее, погрязнув по уши в этом (на взгляд цивильных читателей) жестоком тиранстве, он умудрялся три раза в неделю писать нежнейшие письма одной прехорошенькой девушке.
Говоря о любви немолодого мужчины к совсем юной девушке, мы часто иронизируем. Считается, что, когда человеку под сорок, отметины прошлых амуров должны выступать у него на лице, как оспины, и он неизбежно будет смешон или даже жалок в своей новой нежной любви. Но натура Картера была столь вулканической, столь склонной к драме страстей, что я не решаюсь посмеиваться над его влюбленностью в Лили, пусть даже то будет не первый его роман, и даже не двадцатый. Если рассматривать страсть как стихийную силу, то ее и оценивать надо не по объекту, на который она направлена, а по интенсивности чувств. В данном же случае и предмет влюбленности Картера был, к его чести, выше всяких похвал. Несмотря на юные годы, мисс Равенел была самой разумной и самой сердечной женщиной из всех, встречавшихся Картеру в жизни, и любил он ее нежнее, чем всех остальных.
Долго оставаться вдали от нее он не мог. И как только он подтянул бригаду до уровня, хоть сколько-нибудь удовлетворявшего его солдатскую совесть, он испросил семидневный отпуск и отправился в город. С этой поездкой связано одно из важнейших событий в моем рассказе. Не одобряя его, я не стану входить в подробности. С первых шагов моего знакомства с мисс Равенел я возымел к ней симпатию и потому не могу согласиться с принятым ею решением выйти замуж за Картера, человека сомнительных качеств, который вполне способен сделать ее несчастной. Вместе с ее отцом я всегда отдавал предпочтение Колберну; вместе с ним я считал, что, хотя молодой человек по врожденной скромности и вследствие пуританского воспитания не проявил еще пока себя в полную силу, задатки у него превосходные. Однако Мисс Равенел, руководимая более чувствами, нежели разумом, отдала себя в руки Картера. Для нее, да, пожалуй что, и для огромного большинства женщин, пылкость мужской натуры, сказывающаяся в могучем сложении, смуглом лице, сверкающих черных глазах, и молодецких усах, исполнена непреодолимой магнетической силы.
Результатом недельного отпуска Картера явилась поспешная свадьба. Полковник был побуждаем тропическим жаром в крови, Лили же поддалась его страсти и настояниям. Сжимая ей руки и вперив в нее пламенный взор, он молил ее о согласии, убеждал, что ему будет горько идти в огонь и сражение, не зная наверное, что Лили навеки его. Что иное могла ответить она, как только склонить головку ему на плечо и в слезах согласиться? Сколько подобных же свадеб было сыграно в годы войны — урожай любви на кровавых полях сражений! Сколько нежных невест отказалось от сладости долгой помолвки, веселых покупок, возни с приданым, неспешной любовной игры ради того, чтобы броситься в объятия своих женихов за день или два до смертного боя! И солдаты-мужья простились с юными женами и не вернулись назад!
И Лили вместе со всеми твердила этот грустный припев популярной песни, твердила, роняя слезы и забывая при том, что ее «отважному мальчику» было уже под сорок.
Доктор немало страдал, согласившись на свадьбу, но тоже поддался господствующему настроению. Для свадебных приготовлений, как и для свадебных путешествий не было времени. Их повенчал полковой священник за два дня до отъезда полковника, в присутствии доктора Равенела, миссис Ларю и десятка зевак, оказавшихся в церкви. Ни в тот год, ни позднее Лили, как ни старалась, не могла ясно припомнить свое венчание; оглушенная переизбытком чувств, она весь этот день говорила и действовала как в лунатическом сне. Те, кто видел ее в церкви, не приметили в ней никакого волнения, разве что лицо ее было словно застывшим и белым как мел. Казалось, невеста спокойна, отлично владеет собой. Но, отвечая громко и отчетливо на вопросы священника, она втайне тревожилась, уж не сошла ли она с ума. Она словно застыла: огонь ее чувств был в ледяной оболочке, вулкан на Северном полюсе.