Комната была несколько меньше, чем его спальня в Олдридж-холле. Мебель и его вещи загромождали путь, почти не оставляя ему места для маневра. Мирабель понимала, что он опасается опрокинуть стул или стол или уронить какую-нибудь бьющуюся вещь, которых в комнате великое множество, ведь на шум сбегутся слуги.
Он осторожно хромал за ней следом, а она отступала, продолжая расстегивать дрожащими пальцами пуговицы накидки.
– Мисс Олдридж, вы затеяли очень опасную игру: нас могут услышать.
– В таком случае говорите тише, – ответила она шепотом, вдруг вскочила на кровать и, торопливо стряхнув с плеч накидку, бросила в него.
Он на мгновение задержал ее у лица, потом прижал к груди и хрипло пробормотал:
– Вы не должны… Жестоко так поступать со мной. Она хранит… – Он судорожно сглотнул. – Она хранит ваше тепло и запах.
У нее неистово заколотилось сердце.
– Это неправильно, неразумно… И несправедливо.
– Вы не оставляете мне выбора! Будьте вы прокляты со своей честью, черт бы ее побрал!
– Вы не должны! Это недопустимо! – изо всех сил пытался ее остановить Алистер.
– Другого шанса у нас никогда не будет, – с мольбой в голосе проговорила Мирабель.
Алистер сам себя убеждал, что это не имеет значения. Он не мог обесчестить ее здесь, как и в доме ее отца.
Она продолжала сражаться с застежками своего платья на спине. Он мог бы без труда расстегнуть их, но, сжав кулаки, стоял не двигаясь.
Без его помощи она не сможет снять платье, а он не должен ей помогать.
– Я всю жизнь выполняла свой долг, – продолжала Мирабель, пытаясь повернуть платье задом наперед, чтобы добраться до пуговиц и тесемок. – И не жалею об этом, – ну… не то чтобы очень, – но я знаю, что буду сожалеть о вас.
– Моя дорогая!
– Не говорите так!
– Но вы действительно мне дороги. Если бы не… но мы не можем. Нам надо поговорить. Умоляю вас, не раздевайтесь: вы лишаете меня рассудка.
– Я всю жизнь поступала только так, как надо. Почему бы мне хоть раз не нарушить это правило?
– Ради бога, но в другой раз, не сейчас.
– Вы сказали, что скучали по мне, что без меня чувствовали себя несчастным, – напомнила Мирабель. – Когда вы вернетесь в Лондон, там будут другие женщины, и вы забудете обо мне. А у меня не будет никого. Я не хочу всю оставшуюся жизнь сожалеть о том, что упустила этот шанс. Разве вам не понятно? Мое время истекает.
Она перестала возиться с застежками и, ухватившись за столбик кровати, подняла правую ногу, расстегнула сапожок и, едва не потеряв равновесие, сняла его.
Он шагнул к кровати, намереваясь остановить ее, но она предупредила:
– Даже не думайте: я так нервничаю, что могу закричать.
Алистер отступил на шаг. Она нервничает. Похоже, от ее храбрости скоро не останется и следа, подумал он, моля Бога, чтобы это произошло раньше, чем исчезнет его решимость, до того, как он забудет о чести. Он должен притвориться. Это он умеет.
Он отошел, смахнул с кресла ее шляпку, сел и, сложив руки на коленях, заявил:
– Ладно. Раздевайтесь и лежите на постели голая, если желаете. Все это я видел раньше, и не раз. Как вы изволили заметить, в моей жизни были и будут другие женщины. Я меняю их как перчатки.
Он увидел, как в его сторону пролетел другой сапожок – к счастью, мягкий, а ковер толстый, так что приземлился он почти неслышно. Затем последовали подвязки.
Алистер уставился на носки своих сапог, когда что-то мягкое, невесомое опустилось ему на голову. Он схватил это и открыл глаза: чулок. Через мгновение у его ног приземлился и второй.
Он уставился на него, ероша волосы, и в это время что-то пронеслось мимо лица, а на его колено упали шелковые панталоны, но тут же соскользнули на пол.
Он хотел сделать вид, будто не заметил их, но это было выше его сил. Воображение тут же нарисовало ему светло-рыжие кудряшки в…
Ее огненные волосы рассыпались по плечам, платье сдвинулось набок, подол задран до бедер. Она развязывала тесемки нижней юбки. Когда увидел ее впервые, он обратил внимание на красивые икры и щиколотки, а теперь его поразили длинные стройные ноги, с родинкой под левым коленом.
– Мисс Олдридж, – едва промямлил Алистер. – Мирабель.
– Мне еще никогда не приходилось расстегивать платье изнутри, – сказала она. – Это нелегко, знаете ли.
Она спустила нижнюю юбку и, переступив через нее, взглянула на него.
– У вас очень красивые ноги, – заметил он. «Пожалуйста, прикройте их», – следовало бы добавить, но от этого ничего бы не изменилось.
Она взглянула на свои ноги:
– Да, действительно красивые: все остальное у меня тоже достойно внимания, – но никто этого не видит и никому это не нужно!
И тут он понял, в чем ее беда.
Она живет в этом захолустье с отцом, который преимущественно отсутствует – если не телом, то душой, – трудится от зари до зари, но никто не обращает на это внимания, никто не хвалит ее за достигнутые результаты, никто не восхищается ею, не флиртует с ней; некому сказать, что она хорошенькая, отдать должное ее остроумию, интеллекту, ее доброму и любящему сердцу.
Зачем заботиться об одежде или прическе, если никто ее не замечает?
