С балкона тянет дымом – кажется, кто-то из соседей коптит тарпона[15]. Маяк на Уайтхед-стрит смотрит на Атлантический океан. Где-то там, в девяноста милях отсюда, раскинулась Куба, куда они выбираются изредка, чтобы выпить и потанцевать. Эрнест иногда отправляется туда один, чтобы, как он выражается, получить свою порцию мира и спокойствия – а то ему недостает спокойствия на этом крошечном острове, где вообще никогда ничего не происходит?!
Их дом – самое грандиозное сооружение на главной улице и, кажется, единственное капитальное строение среди всех этих убогих трущоб. Он стоит непоколебимо среди покосившихся лачуг с обвалившимися балконами и каркасами, наскоро сбитыми деревянными гвоздями. Она сама видела, как местные умельцы за день строят такую хижину из выловленных из моря корабельных обломков. Одна хорошая буря, и соседские хибары просто сдует, а на каменном утесе останется лишь дом Хемингуэев.
За высокой кирпичной стеной гремит тележка со льдом – торговка продает его втридорога. Горланят матросы, направляясь в сторону Дюваль-стрит, надо полагать, в «Неряху Джо». Вопит мальчишка, предлагая за пару центов молочный бидон, скорее всего, найденный в мусоре. Порыв ветра доносит вонь канализации. Это Ки-Уэст: Эрнест зовет его «Сен-Тропе для бедняков»; Файф называет Алькатрасом.
Она поспешно захлопывает ставни, чтобы в спальню не натянуло вони.
Гардероб Файф забит роскошными мехами. Как бы ей хотелось вернуть к жизни эти шубы и манто, закутаться в них, спрятаться от столичного холода. Вот бы снова оказаться в своей стихии, танцевать, болтать и смеяться; чтобы ее попрекали за такой образ жизни. На верхней полке лежит тот самый шиншилловый палантин. О! Она прекрасно помнит ту ночь, когда впервые надела его: тогда она познакомилась с Хемингуэями. Еще она помнит, с каким благоговением миссис Хемингуэй смотрела на своего мужа: для нее он всегда оставался звездой.
Но Файф влюбилась в Эрнеста вовсе не тогда. О нет! Это происходило медленно, шаг за шагом, и заняло целый год их парижской жизни, покуда его жена постепенно уступала, проигрывая, как в бридже.
В глубине гардероба под рукой что-то чуть слышно шуршит, и Файф охватывает радостное возбуждение – словно она опять оказалась на вилле «Америка». Пусть это не самый роскошный из ее туалетов, есть куда более дорогие, в том числе позаимствованные из запасов «Вог», – зато самый любимый.
Недолго думая, она натянула платье. Больше десяти лет жизни и двое детей отделяют ее от той, антибской Файф, но оно по-прежнему сидит идеально – ее маленькая победа. Перья шелестят под легким ветерком: крылатый наряд!
Будь у нее щипцы, она непременно завила бы волосы, как в ту ночь в Антибе; а теперь только подкрашивает губы. Отражение неумолимо – кожа на веках потеряла упругость, и стрелки туши на них уже не безупречны. Файф вспоминает, как прихорашивалась в тот вечер, пока Хэдли в спальне умоляла Эрнеста принять решение.
Первая миссис Хемингуэй так толком и не вписалась в их компанию – неостроумная и не умеющая радоваться жизни. Вот и Сара говорила: «Хэдли – прекрасная мать и великолепная жена. Но не создана для сумасшедших вечеринок, а может, и для сумасшедшего писателя». Файф нравится думать, что Эрнест нашел все это в ней. Способность разделить веселье. Готовность отправиться на любую вечеринку. Правда, привлекало его и состояние ее семьи. Но Файф не слишком задумывалась, в какой степени именно оно повлияло на ее судьбу. Или на его. Сара говорила, в тот теплый майский день двадцать восьмого года в Париже, когда они наконец поженились, их компания наконец-то стала такой, как нужно.
Файф медленно и со вкусом вспоминает свою сокрушительную победу: как прошла в этом наряде сквозь застекленные двери на террасу, где сидела Хэдли в целомудренном саржевом платье. Миссис Пфайфер его непременно одобрила бы: самое подходящее для крестин. Файф шла, не отрывая взгляда от Хэдли, а Хэдли смотрела, как ее муж любуется Файф.
А с какой силой Скотт метал инжирины – словно мяч в теннисе подавал! И как смешно заголилась попа Зельды, когда Эрнест перекинул ее через плечо, как свернутый ковер!
Потом они приводили себя в порядок на кухне, и Эрнест наклонился, чтобы стереть расквашенный инжир с ботинок. Файф быстро оглянулась, чтобы убедиться, что их никто не видит, и сунула пальцы ему в рот – фруктовая мякоть таяла у него на языке. Она чувствовала его возбуждение, хотя он даже не смотрел на нее. Две недели – и ни разу. Даже утром, когда они остались на понтоне совсем одни. А теперь Эрнест обхватил ее за талию, он облизывал ее пальцы и стискивал запястье – как в тот вечер в Париже, когда он впервые дотронулся до нее. Однако теперь он сдерживался.
В саду Сара разносила Скотта, Хэдли вежливо выслушивала вкрадчивые речи Куццемано, а здесь, в прохладе кухни, Файф ласкала пальцами язык Эрнеста Хемингуэя.
Он отпустил ее талию и коснулся рукой лодыжки. Его рука начала свое роковое путешествие вверх к ее колену, она слышала, как он сдерживает дыхание. Файф поймала лучезарную улыбку Сары, которая смотрела на нее из сада.
