– Тут нельзя, – прошептала Файф.
Но Эрнеста было уже не остановить. Она прислонилась к раковине, глядя на его жену.
– Несто. Наверх. Сейчас же.
Они чувствовали себя вправе нарушить введенный Сарой и Джеральдом режим карантина.
Вилла «Америка» развращала любого, кто переступал ее порог.
Надо было поблагодарить Скотта за его атаку инжиром, Зельду за театральное поведение, автора вальса, вдохновившего Эрнеста на танец с не самой приятной ему партнершей, потому что тот вечер все переменил. Безвозвратно. Для всех.
Файф жалко своих перьев: какими прекрасными они были когда-то! А теперь она чувствует себя в них потрепанной вороной. Рожденная в 1895-м, она ощущает себя старой рядом с Эрнестом, которого годы словно только молодят. Как влечет к нему женщин! Они слетаются на него стаями, сами, как мотыльки на свет.
На плитках у ног Файф валяется несколько перьев – она их сама выдернула, задумавшись. Платье теперь больше похоже на останки птицы, которой поужинала кошка. Ветер подхватил перья, они понеслись по плиткам. Внизу зазвонил телефон.
Телефоны Файф никогда не любила. Дитя ревущих двадцатых, она легко жонглировала письмами и телеграммами с их бесконечными отговорками, а эта орущая, требующая немедленного ответа штуковина ее раздражала. Времени переодеться нет, Файф мчится вниз по лестнице в своих перьях, стараясь не пролить ни капли из бокала.
– Алло, – запыхавшись, кричит она в трубку.
– Файф, это я – Хэш.
Париж остался в прошлом, как и Антиб, и вот они снова подруги – исключительно благодаря великодушию Хэдли. Несколько минут они просто сплетничают. Сначала о Саре и Джеральде, которые должны приехать на следующей неделе, потом о Гарри Куццемано, он уже надоел Хэдли своими звонками и расспросами о потерянном романе Эрнеста.
– Я уже устала объяснять ему, что это было сто лет назад. Тот саквояж либо давно сожгли, либо он валяется у кого-нибудь на чердаке. Это глупо, – вздыхает Хэдли. – Но я до сих пор переживаю.
– Брось, ты же не нарочно.
– Ты знаешь, я иногда думаю: вот если бы Эрнест дал тогда объявление, что разыскивается саквояж с бумагами за вознаграждение в 150 франков? Денег у нас было немного, но мы ведь наскребли эту сумму на горнолыжный абонемент. Кто-нибудь мог и откликнуться. И тогда наша жизнь пошла бы совсем по-другому.
Файф иронически улыбается в ответ, поглаживая платье, в котором победила соперницу. Еще большой вопрос, кто бы в таком случае носил сейчас гордое звание миссис Хемингуэй.
– Знаешь, а ведь я пустила его по ложному следу, – отвечает Файф. – Я как-то подкинула ему идею, что Ева Вильямс может что-то знать о саквояже.
– Но ведь Ева умерла еще до того, как мы уехали из Парижа.
– Да знаю, – хихикает Файф. – Пусть отвлечется на некоторое время.
Они вкратце обсуждают ситуацию в Чехословакии и Испании, потом – «безумие Европы», как выражается Хэдли. Беседуют о детях – каким красавцем стал Бамби, о школьных успехах девятилетнего Патрика и семилетнего Грегори. Перемывают косточки Скотту и Зельде, потому что это самая легкая мишень. О чете Мерфи говорить нельзя. И уж точно стоит промолчать о Хемингуэях.
Наконец Файф интересуется у Хэдли, звонит она просто так или по делу. Подруга явно колеблется.
– Я знаю, что Эрнеста давно не было дома, – наконец решается Хэдли.
Может, Файф рискнуть и поделиться с ней? Глупо, конечно, – спрашивать совета у его бывшей жены. Тем более стоя у телефона в том самом платье – ни дать ни взять престарелая пьяная дебютантка на балу. Но как хочется поговорить с кем-нибудь, кто знает мужа так же хорошо, как она!
– Эрнест нашел себе новую, симпатию.
В ответ тишина. Возможно, Хэдли уже в курсе. Возможно, Эрнест сам ей признался. Они остались хорошими друзьями и часто переписываются, ничего не скрывая друг от друга.
– Ее зовут Марта Геллхорн. Ты что-нибудь слышала о ней?
– Да, хотя никогда ее не видела.
– Она из Сент-Луиса, – сказала Файф. – Похоже, Эрнест обречен.
– В каком смысле?
– Он постоянно влюбляется в женщин со Среднего Запада. А это не подарок. – Файф пытается острить, но получается не смешно.
– Думаешь, он в нее влюбился? – вероятно, Хэдли пытается противопоставить влюбленность мимолетному увлечению: такое с Эрнестом тоже случалось.
– Мне кажется, что это тянется довольно давно.
– И сколько же?
– С прошлого года. То есть все началось в прошлое Рождество. Он приволок ее к нам на ужин, оба были пьяны в стельку. Мне пришлось с глупым видом сидеть за столом, пока он любезничал с девицей, которую подцепил в «Неряхе Джо». Саре и Джеральду тоже было не по себе. А теперь, как ты понимаешь, они превратились в пару героических военных корреспондентов на испанской войне.
– Ты пробовала с ним поговорить?
– Мы здорово поцапались где-то с год назад в Париже. Он обещал все уладить, когда я сказала, что выброшусь с балкона, чтобы наконец внести хоть какую-то определенность. Тогда я и решила, что с этим покончено.
– А на самом деле?
– Мне кажется, они просто ограничили свои отношения Испанией.
– Да, Европа всех американцев делает дураками.
– Ты говоришь совсем как Скотт.
