На дороге, ведущей к морю, им попалось стадо коз, которых пастух гнал по проезжей части, покрикивая по-испански.
– Мы живем в библейские времена! – обращаясь непонятно к кому, завопил Эрнест. Пастух счел это оскорблением в свой адрес и ответил смачной тирадой на кубинском испанском: не то Эрнест был матерью чьей-то матери, не то мать Эрнеста была не совсем той, за кого себя выдавала, – в общем, даже сам Эрнест не все сумел понять.
Их обгоняли люди на велосипедах и мотоциклах, которым было легко лавировать между козами, а вот «линкольн» Хемингуэя прочно застрял на бульваре Малекон. Блестки свадебного платья царапали Мэри кожу, от орхидей, приколотых к корсажу, пахло тревожно и сладко.
Она чувствовала, что ярость Эрнеста все нарастает. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения. Надо быть полным идиотом, чтобы считать, что можно вот так с ней обращаться на глазах у ее друзей. Он пьяная скотина, а она – круглая дура, что согласилась выйти за него.
– Отвези меня обратно. По крайней мере, дай мне повеселиться на собственной свадьбе, даже если там не будет моего мужа.
Эрнест не ответил, лишь дал по газам, чуть не снеся голову замешкавшейся козе. Он мчался на бешеной скорости – Мэри подумала, что умрет раньше, чем успеет подать на развод.
– Помедленнее, бога ради!
Он в ответ лишь поддал газу, и королевские пальмы по сторонам аллеи замелькали еще быстрее.
– Притормози, маньяк!
Они чуть-чуть не доехали до дома, когда небеса разверзлись. У Мэри и Эрнеста не было ни времени, ни настроения поднять крышу кабриолета. Куба превратилась в сплошной дождевой поток. Мэри держала над головой куртку.
Машина с визгом затормозила перед «Финкой». Свадебный костюм облепил тело Эрнеста, Мэри тоже вымокла насквозь. Прислуга выстроилась снаружи в униформе на традиционный испанский манер, держа в руках подарки. Они стояли под зонтиком, готовые приветствовать молодоженов и никак не ожидая, что мистер и миссис Хемингуэй вылетят из машины, промокшие до нитки и бросающие друг на друга уничтожающие взгляды.
Мэри хлопнула дверью и выкрикнула:
– Иди пропусти еще стаканчик отравы, ублюдок, пока этот брак для тебя не закончился так же, как и предыдущий!
Уже вбежав в дом, она услышала хлопок, с которым пробка вылетает из бутылки шампанского, и растерянный голос садовника: «
Теперь собранный чемодан стоял у ног, готовый отправиться в Нью-Йорк.
В дверь снова постучали, на этот раз вежливее.
– Озорница?
– Я уезжаю.
– Открой дверь, ну пожалуйста.
– Мне не о чем с тобой говорить.
– Мэри, прости, я вел себя как идиот. Просто я хотел провести остаток наших дней с тобой одной.
Она открыла дверь. Эрнест стоял на пороге с видом побитой собаки, с бокалом в руке. Бокал он протянул Мэри, и она неохотно глотнула тепловатого виски.
– Давай больше никогда не жениться, котенок.
– По крайней мере друг на друге.
Против света Эрнест выглядел старше своих лет. Мэри заметила седину у него на висках. Он был в очках: тщеславие не позволяло ему носить их прилюдно. А ведь Мэри знала, он нуждается в них гораздо больше, чем признаёт.
Эрнест потянул ее за платье, но она не сдвинулась с места. Он заметил ее чемодан.
– Озорница, ты же не покинешь меня так скоро? По крайней мере останься, чтобы переодеться. Смотри, с тебя лужа натекла на пол.
Эрнест подвел ее к кровати, и они сели, оба в мокрой одежде.
– Скажи, чего ради я разрушила свою прекрасную первую семью? Ради кошмарной второй?
– Срываюсь иногда. Прости меня. – Он улыбнулся.
Но она его еще не простила.
– Эрнест?
– Да?
– Пожалуйста, обещай, что не будешь меня обижать.
– Обещаю, Котенок. Мне так жаль. Я исправлюсь. Вот увидишь.
– И мне нужно от тебя еще кое-что.
– Все, что пожелаешь, – страстно ответил он.
– Сними эту чертову Мартину военную карту со стены. Меня ужасно раздражают эти натыканные повсюду булавки.
– С превеликим удовольствием, – рассмеялся он.
С прошлым Мэри покончила легко, точно погрузившись в теплую ванну. Теперь ей казалось, что холодная Европа была в ее жизни много веков назад. Было смешно вспоминать, как она стремилась не отстать от Марты. В профессиональном отношении догнать Марту ей не удалось – зато удалось заполучить ее дом. Мэри вспоминала, с каким высокомерием Марта потянула чернобурку: «Это мое!» «Зато, – думала Мэри, оглядывая утопающую в цветах виллу, – это больше не твое».
