Жизнь, которую Мэри вела на «Финке», не приснилась бы ей даже в самом прекрасном сне. Стояли теплые дни, которые она проводила в хлопотах: ухаживала за садом, истребляла термитов, ремонтировала дом. Они с Эрнестом выходили в море на «Пилар» и отправлялись к островам Бимини или заплывали в бухту Кохимар, чтобы наловить себе на ужин марлинов или дорадо. По утрам она плавала нагишом в море, совершая полумильный заплыв перед обедом, а по вечерам они пили ледяной дайкири. Каникулы в Италии, Нью-Йорке, Франции, фиеста в Сан-Фермине, сафари в Восточной Африке. На пятидесятилетие Эрнеста они обедали в саду со всеми своими друзьями: суп из восковой тыквы, курица по-китайски с грибами и рисом, мороженое в половинках кокоса.
После обеда гости стреляли по кокосам с завязанными глазами, и тот, кому удавалось сбить плод, получал поцелуй от именинника (мужчинам тоже полагалась такая награда).
Мэри воспользовалась старым винчестером Марты и выиграла три самых страстных поцелуя за вечер.
– С полусотней, Барашек! – мурлыкала она, глядя на выросших Патрика и Грегори, которые отправились за своими кокосами.
– Ты мой дружочек, – ответил он, обняв ее за талию.
Что за жизнь тогда была! А потом вышел «Старик и море»: миновал долгий период забвения, мир снова помешался на Эрнесте Хемингуэе. Восторженные отзывы, продажи и Нобелевская премия – кажется, большего и желать нельзя!
Из леса Мэри видит, что к дому приближается машина. Во всяком случае капот однозначно нацелен на дом, теперь формально считающийся ее. Небо этим утром такое высокое и бездонное, что автомобиль кажется крохотным. Сердце обрывается. Гости.
Подойдя чуть ближе, она видит старенький «фордик», до того побитый, точно его забросали камнями индейцы айдахо. Из машины выходит мужчина, он заглядывает в одно из окон гостиной, прижимая ладони к стеклу. Потом отступает назад, оглядывая мощные очертания дома, словно оценивая силу противника. Лица поначалу не видно: шляпа да воротник. Но когда мужчина направляется обратно к машине, Мэри узнаёт его.
Эрнест перевернулся бы в гробу, если бы увидел Гарри Куццемано на пороге своего дома.
– Миссис Хемингуэй! – окликает он. И улыбается как ни в чем не бывало. Пожалуй, с возрастом он стал посимпатичнее, легкая полнота ему шла – она смягчила угловатость черт. Шрам, который при их последней встрече в отеле «Ритц» был багровым («от своих досталось», кажется, так он объяснял тогда в лобби-баре), цветом теперь почти не выделялся на фоне щеки, хотя все так же ее уродовал.
– Как я рад вас видеть. – Он мягко пожимает ей руку.
– Мистер Куццемано, какой сюрприз.
Мэри ощущает, что он разглядывает ее. Пожалуй, она сильно изменилась с парижских времен.
Его лицо принимает скорбное выражение.
– Миссис Хемингуэй, я сочувствую вашей утрате.
Мэри кивает в ответ.
Ей всегда было немножко жаль Куццемано, ведь на этого человека частенько обрушивалась вся сила гнева Эрнеста. А с другой стороны, Гарри постоянно сам нарывался, как зверь, что вытягивает шею, подставляясь под лассо, – своими назойливыми письмами, поздними телефонными звонками и объявлениями во французских газетах насчет злосчастного саквояжа. Создавалось впечатление, что Куццемано пойдет на что угодно, лишь бы привлечь внимание Эрнеста.
– Что вы здесь делаете?
– Знаете, я всегда опасался, что Эрнест пристрелит меня, как только я покажусь на подъездной дорожке. Теперь, полагаю, я в безопасности, – говорит он, вероятно, считая это ответом на ее вопрос.
– Вы здесь проездом?
Гарри Куццемано кивает, но в подробности не вдается.
– Откуда вы едете?
– С юга.
Его голубые глаза смотрят так пронзительно, что Мэри отводит взгляд.
– Может, войдете? – спросила она, не зная, что еще сказать.
Куццемано кивнул и широким шагом направился к двери.
– Тут заперто. – Мэри не двинулась с места. – Мы обойдем сзади.
Едва Куццемано переступает порог, как выражение его лица меняется. Было бы несправедливо думать, будто он глух к эманации, словно излучаемой этими стенами.
– Как живой. – Гарри не в силах оторвать взгляд от портрета, висящего в стенной нише. Эрнест неотрывно смотрит на них – глаза как дуло двустволки. Широкая улыбка; седая борода почти достигает рамы. Когда Эрнестова борода требовала стрижки, Мэри дразнила его Санта-Клаусом.
– Тут ему шестьдесят.
– Видели бы вы его в молодости – просто юный бог. – Куццемано подошел вплотную к портрету. – Очень похож. Просто очень.
Мэри странно это слышать, ведь Куццемано не видел Эрнеста лет десять. Библиофил отходит от портрета, усаживается на диван, подложив подушку под поясницу. Оглядывает комнату, выхватывая цепким глазом черепа, шкуры, книги. Пожалуй, перед выходом стоит его обыскать на предмет рукописей и столового серебра.
Мэри садится на диван напротив, уже готовая спросить, чем обязана его визиту, когда Куццемано заговаривает сам:
