Я надел белье, носки, ботинки, брюки. Я не собирался проводить в. бане всю свою жизнь. Снаружи, при розовом свете зари, инструмент правосудия работал вовсю. Флики в форме и штатском .стучали в разные двери, нажимали на кнопки звонков и задавали множество всевозможных вопросов людям, которые меня знали. Они должны были появиться и у Хими — это только вопрос времени.
Я надел рубашку, пиджак, завязал галстук. Пока мои коллеги меня не схватили, мне необходимо повидать плешивого Парка и просмотреть все сохранившиеся у него документы, о Пат и ее родственниках.
Я сунул револьвер в кобуру и раздвинул зеленую занавеску как раз в тот момент, когда неожиданно прибежал Хими. Не надо было ничего говорить,мне и так все ясно. Полицейское начальство действительно хотело меня видеть. Греди развернул бурную деятельность. И я не шутил, когда говорил, что в Нью-Йорке тридцать тысяч полицейских.
Хими прошептал сквозь зубы:
— Убегайте через черный ход, Герман. Быстрей! Уже два прохвоста вошли в дом. И я уверен, что они пришли сюда не для мытья.
Интернат для сирот — довольно большое здание из красного кирпича, выходящее на улицу. Пат много раз показывала мне его, когда мы проезжали мимо на машине.
«Только посмотрю на него — и у меня по коже пробегает дрожь,— сказала она однажды.— А что касается старого плешивого... лучше не будем говорить о нем. Но мне просто необыкновенно повезло, что я так удачно удрала от него и вовремя».
В розовом свете зари и этом доме нет ничего особенно неприятного. Дом — как и многие другие. Пока я смотрел на него, услышал звонок и увидел на первом этаже свет. Я отошел от дерева, за которым прятался, и пересек жалкую лужайку, чтобы подойти к задней стороне дома.
Дверь в котельную заперта на ключ, но рядом с ней одно большое окно полуоткрыто. Я. проскользнул через него и очутился на цементном полу. Здесь все пахнет сиротским приютом: грязь на столах и остатки еды. Всем все безразлично. А ведь это сироты! Им дают то, что подешевле. И не забывают предупредить, что если хоть одна из них пожалуется приходящему иногда инспектору, ее хорошенько накажут. Пат рассказала мне и об удовольствии, которое получал плешивый старик, разглядывая старших, когда они мылись в бане.
Я нашел лестницу и поднялся по ней. Слышны детские голоса, но дети не шалят и не шумят, как делают все их сверстники, вставая по утрам. Они тихи и послушны. Делают то, что им скажут. Малютки, воспитанные, без сомнения, под кнутом. Длинный коридор похож на госпитальный: плохо освещен и грустно выглядит. Когда я закрывал дверь на лестницу, увидел девочку лет пятнадцати, которая спускалась на первый этаж, доплетая косичку. Другая Пат. Возможно, она тоже стремится убежать.
Я спросил у нее, где бы я смог повидать мистера Парка? Она посмотрела в вестибюль. В ее голосе так мало живости, что я едва не вообразил, что мне отвечает Симон:
— Ничего не знаю, мистер. Возможно, старый козел в часовне, но, может статься, он еще храпит.
Она прошла вестибюль и исчезла за одной из дверей.
Я посмотрел ей вслед. В этот момент раздался звон колокола, и неясное бормотание на первом этаже стихло. Я понял, что хотела сказать мне Пат. У меня тоже поползли по спине мурашки. Воспитываться в таком заведении — все равно что отбывать срок в тюрьме. Они встают по колоколу. Замолкают при следующем ударе колокола. Начинают молиться после третьего. И так все дни напролет. А между делом, если они выросли и недурны собой, нужно еще отбиться от приставаний плешивого старика.
Я тоже пересек вестибюль, дошел до двери, на которой прибита дощечка с надписью: «Мистер Ивар Парк. Директор».
Я открыл дверь и вошел. Министерское бюро, покрытое зеленым стеклом, я дюжина жестких кресел. Hикoro нет. Но, судя до тому, что мне говорила Пат, кабинет Парка где-то рядом.
В каждой стене дверь. Я открыл одну из них и увидел что-то вроде зала заседаний с длинным столом посередине. Закрыл дверь и принялся рассматривать железные полки, с ящиками, которые стоят около стены. Ящики расставлены в алфавитном порядке. Если там еще сохранились документы на Патрицию Эган, они должны находиться в ящике под буквой «Э». Я попытался открыть ящик. Он оказался запертым.
Я прошел по комнате и остановился около двери напротив, услышав характерный звук бритвы, скользящей по подбородку. Открыл дверь и вошел в комнату. Это спальня. В глубине ее плешивый мужчина, возраст которого подходит к шестидесяти, подбривает бороду ручной бритвой. Я первый раз увидел Парка. С первого взгляда он стал мне несимпатичен. Впечатление взаимно. Я его испугал. Он порезал подбородок.
Парк опустил бритву.
— Не знаю, кто вы, но прошу вас немедленно покинуть помещение.
Я закрыл дверь сзади себя.
— Вы ведь мистер Ивар Парк?
Он прикладывает губку к порезанному месту на подбородке.
— Да. А вы? Кто вы такой?
— Герман Стоун. Муж Патриции Эган.
Имя как будто ничего особенного ему не говорит.
— Кто это?
— Муж Патриции Эган.
Парк снова занялся своей бородой.
