Увлеченные, укрощенные, они оба стояли с благоговением и обнажив головы; искреннее чувство смягчает самые закаленные, зачерствелые натуры.
Окончив короткую и благоговейную молитву, молодая девушка обратилась к ним с невыразимо сладостной улыбкой и ласково сказала своим чистым, музыкальным голосом:
— Едем, господа.
Господа, с этой минуты ее покорные рабы, послушно пошли за ней вслед.
Камот ожидал их; Птичья Голова держал лошадей на поводу.
Том Митчелл подвел Анжелу к приготовленной для нее лошадке и почтительно придержал ей стремя.
— Покорно прошу садиться, — сказал он вежливо. Они поехали.
Атаман, сказав еще несколько слов Камоту, выехал вперед.
Через брод они переправились без всякой помехи; луна светила, как днем.
Вскоре всадники выехали на твердую землю.
— Теперь прошу вас, мисс Анжела, поместиться между мной и этим господином. Вот так. А ты, Птичья Голова, ступай позади, да смотри, не зевай. Вперед!
Четыре всадника поскакали во весь опор и вскоре исчезли в излучинах ущелья.
Это происходило в самой дикой и непроходимой местности, в невозделанной лесной глуши, утром, вскоре после восхода солнца. Всадники в числе пяти человек переезжали узкий проход между двумя утесами, вечно снежные вершины которых полускрывались в густом тумане, поднявшемся над землей при солнечных лучах.
Всадники выезжали с прибрежных холмов на равнину, перерезанную на две части могучим потоком Миссури, скрывавшим свои мрачные воды под высокой травой, хлопчатником и ветлами.
Всадники медленно продвигались по булыжникам ущелья, высохшему руслу некогда могучего потока, исчезнувшего вследствие природных потрясений, столь часто случающихся в этих краях.
Выехав из ущелья, они остановились и вздохнули свободнее.
Они справились с трудной задачей: вот уже три часа как они спотыкались на каждом шагу по изрытой булыжниками тропинке, на каждом шагу ускользавшей из-под ног их лошадей.
Из пяти всадников только один был индеец, все остальные были белые, в костюмах лесных охотников. Все они наши старые знакомые: Джордж Клинтон, Оливье, Меткая Пуля, Верная Опора и Храбрец.
Теперь интересно узнать, каким образом эти пятеро очутились вместе в такую раннюю пору и так далеко — более чем за сто миль — от обычного места своей деятельности и каким образом Джордж Клинтон и Верная Опора сделались членами этого странного общества.
Читатель не замедлит это узнать.
— Послушайте, друзья, — сказал Верная Опора, — по моему мнению, хорошо будет, если мы здесь приостановимся.
— Останавливаться? Это для чего? — спросил Меткая Пуля с досадой.
— А по доброй сотне причин, одна другой лучше, — отвечал Верная Опора.
— Какая же первая? — спросил канадец сухо.
— А та, что если вы, вождь и я свыклись с этими окаянными дорогами, то совсем иное дело двое остальных спутников, что давненько вам следовало бы заметить.
Оливье и Джордж Клинтон хотели было защищаться.
— Нет, нет, — сказал Меткая Пуля простодушно, — я осел и сознаюсь в том. Довольно об этом, Верная Опора. Где нам лучше расположиться?
— Вот здесь — или там, если хотите.
Охотники остановились в лесу исполинских камедных деревьев, развели костер, около которого расположились кругом, после чего немедленно приступили к завтраку.
— По чести! — воскликнул весело Оливье. — Теперь охотно сознаюсь, что давно уже чувствовал потребность в отдыхе. Я чуть не падал от усталости.
— Да и я еле волочил ноги, — подтвердил Джордж Клинтон, потягиваясь на траве.
— Ну не прав ли я был? — прошептал Верная Опора.
— Ведь я уже обругал себя скотиной, и, кажется, достаточно, — проворчал Меткая Пуля.
— Совершенно достаточно.
Храбрец вызвался поработать поваром и задачу свою исполнил к всеобщему удовольствию.
Минуты через две приятели запустили свои зубы в куски отличной дичи, поджаренной на углях.
Затем были откупорены фляжки с вином, и все по очереди приложились к ним; добрые молодцы целую ночь пробирались по невозможным дорогам — мудрено ли, что они чувствовали свирепый аппетит. Они ели и пили с таким увлечением, что скоро ничего не осталось.
Покончив с этим, они испустили глубокий вздох удовольствия; их аппетит был удовлетворен.
— Теперь не хотите ли побеседовать, — произнес Меткая Пуля, искоса поглядывая на товарищей.
— Чего лучше! — ответил Верная Опора весело. — Наелись, напились, трубки в зубы — и откровенная беседа с товарищами.
Каждый из них признал справедливость и удобство этого заявления; мигом из-за пояса были вынуты глиняные трубки с черешневым чубуком, набиты табаком и закурены; над их головами заклубились струйки синеватого дыма.
— Ну что же, Меткая Пуля, речь за вами, — проговорил Оливье весело.
— Господа и друзья мои, — начал Меткая Пуля, — сердце мое исполнено печали; невольно во мне возбуждается предчувствие, что этот человек обманывает нас.
Храбрец поднял голову и сказал своим гортанным голосом, сурово покачивая головой, как бы придавая больший вес своим словам:
