— А для чего мне выкуп? Слушайте, престарелый охотник, подстрекательством одного человека, имени которого я не желаю выдавать, я позволил увлечь себя и совершил нечестивый поступок. Хотя я и разбойник, — продолжал он с тонкой улыбкой, — однако, в сущности, я не так черен, как кажусь. Теперь мне понятно, что я не могу достичь желанной цели и что мой соумышленник заведомо меня обманывал. Насколько это зависит от меня, я постарался загладить причиненное мной зло и не имею нужды в другой награде, кроме той радости, которой я только что был свидетелем.
— Прекрасно, капитан, еще раз благодарим вас, — ответил Франсуа Бержэ и, еще раз поцеловав дочь, обратился к ней: — Дитя мое, вон там, под теми деревьями, находится твой брат; ступай к нему.
— Сейчас, отец, но прежде позвольте мне принести капитану Митчеллу самую искреннюю и сердечную благодарность за внимание и попечения, которыми я была окружена во все время, которое провела у него в плену.
— Надеюсь, что вы не помянете меня злом?
— Нет, я сохраню к вам вечную благодарность. Я и сама теперь знаю, какой вы добрый.
Она грациозно наклонила голову и, своей крошечной ручкой послав ему поцелуй, сама побежала к лесу и скоро скрылась там.
Взоры всех последовали за ней.
— Засим позвольте мне с вами проститься, — сказал атаман.
— Прошу вас подождать еще одну минуту, — возразил дед, — вы отказываетесь от награды, но я должен заставить вас принять ее.
Он открыл свою сумку и вынул пергамент, сложенный вчетверо.
— Вот выкуп за нашу девочку, — сказал он, подавая пергамент атаману.
— Что это значит?
— Принимайте, — проговорил старик, приветливо улыбаясь, — это документ на право владения Оленьей долиной.
— И что же? — воскликнул Том Митчелл с глубоким волнением.
На плане красной точкой отмечено место, где скрыто нечто известное вам. Я передаю вам право на владение землей и всем, что в ней заключается. Не отказывайтесь, капитан, я и слышать не хочу об отказе. Как видите, самый лучший путь всегда честный.
— Принимайте без всякого зазрения совести, — подтвердил Франсуа Бержэ, — мы отдаем нашу собственность, на которую никто не имеет права, кроме нас.
— Если вы этого требуете, то нечестно было бы с моей стороны отказываться от дара, который я высоко ценю по важным причинам.
— Понимаю, капитан, — сказал старик, — но об одном прошу вас.
— Говорите и поверьте, чего бы вы ни пожелали…
— Дайте слово, что мой дар будет служить только для честных целей.
— Клянусь!
— Принимаю ваше слово и верю ему. Вашу руку, капитан, и расстанемся друзьями.
— О, да! — сказал атаман с глубоким чувством, которое странно было наблюдать в таком человеке. — Конечно, друзьями. У меня остается еще одно желание: я был бы очень счастлив, если бы вы доставили мне случай доказать вам свою преданность.
— Как знать! — ответил старик задумчиво. — Может быть, эта минута не так далека, как вы воображаете.
— Я всегда буду готов, если понадобится, пролить последнюю каплю крови, чтобы защитить вас и ваших друзей или отомстить за вас.
Прошло более двух недель после вышеописанных происшествий в Оленьей долине. Несмотря на исчерпывающие сведения и разумные возражения брата, Джонатан Диксон настоял на своем намерении войти в личные сношения с соседями вниз и вверх по реке, и во вновь устроенной пироге он отправился в путь с младшими сыновьями, Сэмом и Джеком, и с одним черным слугой, Сэнди, с хорошим вооружением и достаточным запасом провизии; надзор же за домашним хозяйством он поручил Гарри, старшему сыну, разумеется, под руководством дяди Сэмюэля Диксона.
Гарри был высоким, красивым, смуглым и мощным, как Геркулес; отец справедливо имел полное доверие к его уму и сметливости. Деятельный, трудолюбивый, он всегда был первым на работе и последним уходил на отдых. Он поспевал повсюду, где требовалось его присутствие, поощрял рабочих, искусно внушая им неутомимое усердие, которое воодушевляло его самого.
Гарри был типичным американским переселенцем и землепашцем; он был мастер отыскивать следы, ездил верхом, как кентавр, изучил в совершенстве индейские хитрости и в случае нужды мог за сто ярдов всадить пулю в глаз тигру или пантере. Подобно своему отцу, он чувствовал невыразимое отвращение ко всему, что могло служить представителем казенного суда и правосудия; чтобы только избежать встречи с каким-нибудь присяжным, он готов был проскакать сто миль без отдыха. Жизнь на вольном воздухе и на свободе в пограничных владениях до страсти увлекала его; всякая узда, даже самая легкая, была невыносима для его здоровенных плеч. Он не понимал другой удобной жизни, кроме жизни на пустынном раздолье, и с невыразимым чувством ужаса думал о городах.
