Зачем Капоне выбирает город с такой жесткой тюрьмой? Почему не Чикаго или соседний округ, где, как показала практика Драггэна, Лейка или Торрио, условия содержания не были столь обременительными? Ответ лежит на поверхности: как отмечал Джон Стидж, на всей территории штата Иллинойс полиции было запрещено проводить обыски без ордера или личные досмотры без явных намерений задержанного совершить преступление, а практика арестов за незаконное ношение оружия вообще была прекращена. Но почему же тогда не Майами, где тюрьма размещалась в высотном задании с зарешеченными окнами, из которых открывался превосходный вид на залив Бискейн? Капоне собирался прожить в Майами остаток жизни, поэтому не видел резона лишний раз давать повод для озлобления оппозиции, с которой уже пришлось столкнуться.
Вероятно, Капоне ожидал провести в спокойном Моямесинге девяносто дней или около того – достаточный срок, чтобы гангстерские страсти утихли. К несчастью, Капоне не сумел полностью просчитать ситуацию. Общественность Филадельфии недавно была поражена крупным коррупционным скандалом, разоблаченным Большим жюри. Как заметила одна чикагская газета: «Филадельфия жадно вцепилась в заманчивую возможность показать Чикаго, как вершится правосудие».
Одновременно по каналам Еноха Наки Джонсона из Нью-Джерси пришла информация, что, невзирая на уверения детективов Филадельфии, арест и последующее заключение были хорошо разыгранным спектаклем.
Холмсберг был не единственной тюрьмой, но, отсидев десять месяцев (при хорошем поведении), Капоне, похоже, не собирался с ней расставаться.
Выдвижение нью-йоркского губернатора Альфреда Смита[163] в качестве кандидата в президенты от Демократической партии в 1928 году было не менее диким, чем гипотетическое выдвижение Большого Билла Томпсона.
Министр торговли Герберт К. Гувер одержал убедительную победу над Смитом, набрав на шесть миллионов голосов больше в масштабах страны, оставив последнему преимущество лишь в восьми штатах. Гувер вступил в должность 4 марта 1929 года, как раз во время между бойней на День святого Валентина в Чикаго и арестом Капоне в Филадельфии.
Не страдающий худобой новый президент каждое утро собирал ближайших советников на легкую спортивную разминку. Играя в так называемый «Гувербол»[164], они обсуждали повестку дня. Через некоторое время каждая игра «кабинета набивного мяча»[165] начиналась с вопроса Гувера: «Ну что, поймали этого парня, Капоне? Помните, я хочу, чтобы этот человек сидел в тюрьме».
Ходили слухи, что непримиримая вражда Гувера и Капоне возникла в январе 1929 года в Майами, когда он, будучи уже избранным президентом, посещал на Палм-Айленд поместье Дж. К. Пенни[166]. Войдя в вестибюль гостиницы, Гувер получил порцию аплодисментов, но восторженная толпа внезапно его покинула и бросилась к входящему Капоне. По другой версии, ярость Гувера была порождена беспробудными гулянками в номере отеля, принадлежащем Капоне, мешающими спать. Естественно, Гувер отрицал личную неприязнь. Он говорил Элмеру Ирею, директору Налогового управления Министерства финансов, что никогда не видел Капоне, хотя считал необходимым принять меры против этого гангстера, являющегося позором нации. Возможно, неким катализатором послужила встреча Гувера с делегацией видных граждан Чикаго, во главе с издателем Chicago Daily News, Фрэнком Ноксом, на которой от лица общественности были выдвинуты требования воздействовать на Капоне на федеральном уровне, поскольку местные органы власти не хотели или не могли что-то делать.
Тем не менее Ирей верил в слухи об оскорбленных чувствах президента, казавшихся правдоподобными с учетом достоинства Гувера и трепетного отношения к соблюдению правил приличия. «Пожалуй, за всю историю США ни одному человеку не уделялось так много внимания в такой малый промежуток времени», – писала New York Times о Капоне. «Он стал своего рода брендом нашей страны, – жаловалась Chicago Daily News, – известной и в яванских джунглях, и в лапландской тундре. Он превзошел в этом Чарльза Линдберга или Генри Форда!» В любом случае, даже отбросив в сторону личные чувства, эта ситуация неизбежно накладывала некий отпечаток бесчестия на джентльмена и набожного квакера Гувера.
На ежегодном ужине в Вашингтонском клубе Gridiron, где присутствовал президент, один из журналистов поднял вопрос о целесообразности сухого закона. Один человек вызвался пародировать Капоне. Он сказал, что обязан жизнью сухому закону, а затем спел небольшую пародию на «Проклятье болящего сердца». Гувер ответил натянутой вежливой улыбкой, нисколько не отражавшей безудержное веселье остальных, поскольку подобное поведение могло быть воспринято как прямое издевательство над президентом Соединенных Штатов.
