Арчдейла видели живым всего несколько дней назад, на пути в Дендеру. Если это было правдой, то «Изида» не так уж намного отстала от него, как они боялись. Песчаные бури мешали продвижению похитителей через пустыню. Не намного отстала «Изида» и от Ноксли. Его дахабийя останавливалась в Ассиуте на той же неделе.
Здесь рассказ принимал драматический оборот. «Мемнон», как говорили слуги, был хорошо известен в Ассиуте. Как только его там заметили, некоторые люди бежали из города и скрывались, пока «Мемнон» не ушел.
– Они называют этого человека Золотым Дьяволом, – рассказывал Том, – потому что у него волосы цвета золота. Он англичанин, как и вы. Но он дьявол, у него армия людей, похожих на демонов. Люди в Верхнем Египте не так боятся даже Мухаммеда Али и его солдат.
Очевидно, Золотой Дьявол стал легендой. Когда дети плохо себя вели, матери пугали, что придет Золотой Дьявол и заберет их. Том еще некоторое время говорил о Золотом Дьяволе. Дафна, как всегда, давала короткую версию на английском.
Она делала это довольно спокойно.
Когда Том ушел за кофе, а Лина за картами, которые попросил принести Руперт, он заметил:
– Эти откровения о Ноксли, кажется, не слишком поразили тебя.
Дафна ответила рассеянным невидящим взглядом:
– После того, что я узнала о моем покойном муже, сомневаюсь, что какие-либо сведения о характере мужчин могут удивить меня. Это путешествие, или миссия, как бы его ни называть, оказалось в высшей степени познавательным. Неудивительно, что Майлс считал меня наивной и не от мира сего.
– Он твой брат, – сказал Руперт. – Братья могут быть пристрастны к своим близким. Вероятно, поскольку я не твой брат, я воспринимаю тебя иначе. С самого начала ты поразила меня своей рассудительностью и проницательностью.
– Ты меня знаешь только такой, какой видел в необычных обстоятельствах.
– Может быть, необычные обстоятельства и показывают, чего мы действительно стоим. Может быть, твоя прежняя жизнь не позволяла тебе быть собой?
– Не знаю, – сказала она. – Я еще не разобралась. С лордом Ноксли проще. Его поступки по крайней мере объяснимы. Мы знали, что он враждует с Дювалем из-за предметов древнего искусства. Что касается демонов и дьяволов его армии, то Бельцони говорил то же самое о своих конкурентах. Он говорил, что они не признают законов. «Европейские ренегаты, головорезы и изгои» – так он их называл.
– Удивительно, – сказал Руперт.
Зеленые глаза вопросительно взглянули на него.
– Удивительная способность, – сказал он. – Как ты умеешь подбирать факты, находить в них смысл и делать логическое заключение. Это поразительно, учитывая то, что ты узнала.
Дафна ответила слабой улыбкой:
– Это единственное, что я умею делать.
– Это далеко не все, что ты умеешь делать.
Ее щеки чуть порозовели, а затем покрылись ярким румянцем.
– Я не то имел в виду, – сказал он. – То есть не все, что я имел в виду, хотя и в любви ты великолепна, и я бы хотел…
В каюту ворвалась Лина с картами в руках. Не успела она уйти, как Том принес кофе. Руперт подождал, пока Том уйдет, а Дафна разольет кофе.
– Я знаю, почему ты снова надела траур. Нет никакой необходимости отпугивать меня. Я понимаю, что мы должны соблюдать приличия. Поэтому мне бы и хотелось, чтобы мы находились в каком-то другом месте.
– Не имеет значения, где мы, – сказала она. – Это не «Арабские ночи». Было чудесно, один… два раза… увлечься…
– И это все? – Как будто что-то ударило его изнутри, его одновременно бросило и в жар, и в холод. – Ты увлеклась?
– А что я, по-твоему, должна сказать?
Он не ответил.
Молчание длилось, он подыскивал слова и не находил их, были только чувства, которым он тоже не знал названия.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Но ты должна сказать что-то большее. Это ты гений, а не я.
– Здесь не требуется большого ума, – возразила она. – Что у нас было – это похоть, одна простая похоть, ну, не одна…
– Для меня это не так просто, – огорченно перебил он. – Это, должно быть, была египетская похоть, потому что это было совсем не так, как бывало у меня обычно. У меня пробудились… чувства.
Вполне естественно, Дафне очень хотелось спросить, что это были за чувства. Она хотела вникнуть в них, понять все нюансы, как поступила бы с грамматикой или лексиконом.
Но разум напоминал ей, что в повседневной жизни она была «синим чулком» и затворницей, а он человеком, жаждущим острых ощущений. Он был блистателен, а она скучна. Они принадлежали разным мирам. Мир фешенебельного аристократического общества был ей более чужд, чем Египет.
Ей не надо и знать, какие у него были чувства. Она знала, что они мимолетны, потому что он не принадлежал к тому типу мужчин, чей интерес к одной женщине может длиться вечно. Она знала, что не может доверять его чувствам, и это все, что ей следует знать.
– Это Египет, – сказала она. – Возбуждение, ощущение, что ты на волосок от смерти. Все вызывает у нас чувства, которые при других обстоятельствах мы бы не испытывали. Вот что я имела в виду, говоря об «Арабских ночах». Мы переживаем романтическое приключение, но это временно. Как только мы найдем Майлса…
