Вспоминалась школа; секция лёгкой атлетики, где он познакомился с Гавриловым; занятия в кружке «Юный техник»; многотомные собрания сочинений Вальтера Скотта, Даниеля Дефо, Майн Рида, Владислава Крапивина – неизбежные спутники летних каникул; общественная работа в пионерской организации; комсомол; институт. Всюду векторы, прямые дороги, направленные к цели, понятные ценности, общественное служение, принадлежность к чему-то большему, чем собственное я, к гордой аббревиатуре СССР. А потом провал, утрата ориентиров, замена их сладким и липким, как дешёвый сироп, словом «кайф».
Кайф был и в Союзе, но только тогда он не имел ничего общего с радостной и насыщенной жизнью члена общества, целиком влитой в монументальное сооружение космического масштаба под названием «долг». Кайф стыдливо скрывался в секретном шёпоте старших пацанов, в наивной порнографии любительских фотоснимков, имел запах портвейна и черешни, а звучал, как расстроенная гитара или хриплый однокассетник. Кайф воплощался в образах губастых хулиганов с руками, исколотыми иглой, и их подружек, доступных чувих, мыкающихся всю жизнь по подвалам, грязным подсобкам и общагам.
Кайф никогда не проникал в жизнь молодого Тараса Григорьевича, защищённую надёжной бронёй из женских литературных образов и плотного расписания занятий в спортивных секциях. Конечно, ему случалось влюбляться, и не единожды. Довелось ему пережить и тревожное сердцебиение, и робкое касание пальцев, и совместное чтение Чехова на скамеечке в парке, и даже поцелуй, немедленно завершившийся длительным обсуждением последующего замужества и долгой и счастливой совместной жизни. Однако тем мечтам не суждено было воплотиться в реальность, потому что соседка по лестничной площадке вместе с родителями переехала жить в Москву.
Внезапно чувство острого сожаления потрясло Тараса Григорьевича до глубины души. Он понял, что в какой-то момент, ещё тогда, в юности, упустил некую исключительную возможность.
Только что промелькнувшая в памяти молодость рассыпалась в прах, и Винниченко увидел, как длинноволосый голый по пояс исполнитель прыгает со сцены прямо в толпу, продолжая при этом петь:
– Секс уизаут ю!
И толпа подхватывает:
– Секс уизаут ю!
После рок-звезда, совершив стремительную пробежку по залу и дав возможность женскому полу ощупать своё потное тело, вернулась на сцену. Тотчас следом за ней выскочили две девушки с профессиональными фотокамерами.
Длинные телескопические объективы, казалось, чудом удерживались в хрупких руках. Слившись с орудием творчества в единое целое, девушки принимали немыслимые позы в погоне за эффектными кадрами.
Глядя на их отставленные назад круглые попки, Винниченко механически тискал прохладный Кристинин зад, запутываясь пальцами в верёвочках стрингов. За ним никто и никогда не устраивал подобной фотоохоты!
А этим сорокалетним мужикам из рок-группы достанется любая из присутствующих в зале молодых женщин!
Достанется не потому, что у музыкантов есть деньги, и не потому, что они могут стать надёжным и крепким плечом в будущей совместной жизни, не потому также, что от них можно зачать детей, а просто потому, что между музыкантами и женщинами существует негласная договорённость, скреплённая расплавленной печатью с оттиском слова «кайф», когда никто никому ничего не должен, не думает о будущем и только лишь получает удовольствие от вулканического потрясения основ человеческого существа!
Музыканты впитали кайф с молоком матери, потому что это они, пока Винниченко мастерил модель дельтаплана, сидели в подвалах и «нехороших» квартирах, кишевших тараканами, пригоршнями ели черешню, выдавливая спелый сок на бороды и губы, слушали запрещённые записи на бобинных магнитофонах, играли на гитарах, пили портвейн из горлышка, доводили до изнеможения доступных чувих где-то в простенке между ванной и туалетом и клали огромный прибор на Советский Союз и на космос.
– Пойдём в тубзик, – оторвавшись от плеча Тараса Григорьевича, сказала Кристина слипающимися сонными губами и облизнула их.
– Вдвоём? – переспросил Винниченко.
– Ну да, я уже так хочу тебя, просто пиздец!
Растерянно озираясь по сторонам, Директор наткнулся взглядом на физиономию Бумера. Тот подмигнул ему и пальцами сделал знак «о'кей».
– Киса, я что-то не в форме… – сказал Винниченко.
Бумер разочарованно вздохнул где-то поблизости.
– Да? Тогда чо твоя рука делает у меня в трусах? – возмутилась Кристина.
– Упс! – Директор пьяно и глуповато хихикнул, прикрывая ладонью рот.
– Посмотри, – Кристина выпятила свои пухлые синие губы, – ты ведь знаешь,
С этими словами она поднялась и, пошатываясь, направилась к туалетам.
Её не было больше получаса. Директор и Бумер устали ждать, им сделалось душно, и они, встав с дивана, пошли в противоположную сторону – ближе к узкой винтовой лестнице, которая вела к выходу из клуба. Там они остановились, полной грудью вдыхая прохладный, менее прокуренный воздух.
