— Впрочемъ вы должны извинить меня; прошлый разъ, когда я имлъ удовольствіе видть васъ у себя, я тоже смущалъ васъ разными неумстными вопросами. Помните, я между прочимъ предлагалъ вамъ много денегъ за то, чтобы вы признали себя отцомъ нкоего ребенка. Ха-ха-ха, ну, вы, не правда ли, помните объ этомъ? Впрочемъ я тогда сдлалъ эту ошибку, потому что еще не узналъ васъ; теперь я опять привожу васъ въ изумленіе, несмотря на то, что хорошо знаю и высоко цню васъ. Видите ли, я это длаю только потому, что я очень нервенъ и уже сильно пьянъ. Вотъ вамъ и все объясненіе. Вы, разумется, замчаете. что я совершенно захмеллъ? Конечно, замчаете, къ чему притворяться? Но что я хотлъ сказать… да, мн въ самомъ дл было бы очень интересно знать, насколько вы считаете меня способнымъ разгадывать человческую душу… видть ее насквозь. Ха-ха, когда я говорю: "человческую душу" и разсуждаю объ этой "человческій душ", вамъ должно же быть ясно, что я страшно пьянъ, не правда ли? Ну, да, я, все-таки, постараюсь объяснить вамъ, на сколько сумю: я различаю самые тонкіе полутоны въ голос тхъ, съ кмъ я разговариваю, я невроятно тонко слышу. Когда я бесдую съ человкомъ, мн не нужно смотрть на него, чтобы въ точности слдить за тмъ, что онъ говоритъ; я тотчасъ же слышу, если онъ хочетъ провести меня или искажаетъ что-нибудь. Голосъ — опасный аппаратъ. Поймите меня хорошо: я не говорю о томъ матеріальномъ звук голоса, который можетъ быть высокъ или низокъ, звонокъ или глухъ. Я не подразумваю вещественнаго голсса, тембра, присущаго каждому; нтъ, я разумю тайну, лежащую подъ этимъ, тотъ міръ, изъ котораго эта возникаетъ… Впрочемъ, къ чорту этотъ міръ, лежащій тамъ въ глубин! Вчно что-то должно лежать тамъ, въ глубин. Послушайте. все могло бы быть такъ хорошо и прекрасно, если бы вы тоже выпили стаканчикъ; я совсмъ не понимаю, какъ это вы сидите тутъ такъ, съ сухой глоткой?
Нагель снова выпилъ и продолжалъ: — Вы такъ притихли? Смотрите, не забирайте себ ничего въ голову изъ моего хвастовства о моемъ великомъ знаніи людей, не вздумайте изъ-за этого сидть и не смть шевельнуться. Ха-ха-ха! Да, это было бы мило! Ну вотъ, теперь я забылъ, что хотлъ сказать. Лучше пока я скажу что-нибудь другое, что не лежитъ у меня на сердц. но что я все-таки выскажу, пока мн опять не придетъ въ голову то, что я забылъ. Боже, что за чепуху я болтаю! Ну, что вы думаете о Дагни Килландъ? Скажите мн свое мнніе о ней. Мое мнніе вотъ какое: она такая кокетка, что ей, въ сущности, доставило бы дикую радость, если бы кто-нибудь еще и, чмъ больше мужчинъ, тмъ лучше, — въ томъ числ и я, — лишили бы себя жизни изъ-за нея. Вотъ мое мнніе. Она обаятельна, да, это безспорно, и, пожалуй, было бы сладостнобольно дать ей раздавить себя ногами; и я не поклянусь, что въ одинъ прекрасный день не попрошу ея этого сдлать. Да впрочемъ это не къ спху, всему свое время… Но, Боже сохрани, я васъ сегодня опять свожу съ ума отъ страха своими рчами! Я васъ обидлъ? То-есть васъ лично?
— Если бы вы знали, какъ хорошо говорила о васъ фрейлейнъ Килландъ! Я встртилъ ее вчера и она долго говорила со мною…
