Пауза. Нагель выпилъ и продолжалъ: — Ахъ, да! Какъ сказано: человческая душа! Что вы скажете насчетъ того, что я однажды раннимъ утромъ на этихъ дняхъ поймалъ себя — себя, Іоганна Нильсена Нагеля — на томъ, что я хожу, взадъ и впередъ хожу около дома консула Андресена и размышляю о томъ, насколько высоки или низки могутъ быть его жилыя комнаты? А, какъ вы это находите?! Но это опять-таки, если можно такъ выразиться, человческая душа. Нтъ мелочей, разъ дло касается ея; все иметъ для нея свое значеніе. Какое, напримръ, произвело бы на васъ впечатлніе, если бы какъ-нибудь ночью, вернувшись домой изъ какого-нибудь собранія или посл какихъ-нибудь длъ и идя обыкновенной знакомой дорогой, вы натолкнулись бы вдругъ на человка, который стоитъ въ углу, глядитъ на васъ, поворачиваетъ за вами голову, когда вы проходите мимо, и, не говоря ни слова, только пожираетъ васъ глазами? Предположимъ еще, что вы ничего не можете разглядть въ немъ, кром лица и глазъ; что тогда? Ахъ, многое происходитъ въ человческой душ!.. Въ одинъ прекрасный вечеръ вы входите въ компанію, скажемъ двнадцати человкъ, а тринадцатый, — онъ можетъ быть телеграфистомъ, бднымъ асессоромъ, конторщикомъ, пароходнымъ капитаномъ, короче сказать, особой безъ всякаго значенія, — а тринадцатый сидитъ въ уголк, не принимаетъ никакого участія въ разговор и не производитъ ни малйшаго шума, и однакоже эта тринадцатая особа иметъ свое значеніе не для себя и не въ себ самой, а въ качеств фактора въ обществ. Именно потому, что она несетъ эту ношу, что она себя такъ молчаливо держитъ, что глаза ея поэтому глядятъ среди другихъ гостей глупо и незначительно, потому именно, что ея роль — быть ничтожной, — вотъ поэтому она и сообщаетъ всему обществу особый характеръ. Именно потому, что она молчитъ, она вліяетъ отрицательно и вноситъ съ собою въ комнату пониженный тонъ какой-то сумрачности, въ силу которой остальные говорятъ ровно настолько-то громко, а не громче. Врно я говорю? Такой человкъ въ силу этого можетъ стать наиболе значительнымъ изъ всего общества. Я, какъ уже сказалъ, не разбираюсь въ людяхъ, но меня часто очень забавляетъ наблюдать, какое страшное значеніе могутъ имть мелочи; такъ я однажды былъ свидтелемъ, какъ одинъ совершенно чужой бдный инженеръ, который абсолютно не открывалъ рта… Но это уже другая исторія и не иметъ съ этой ничего общаго, кром того, что об он прошли черезъ мой мозгъ и оставили въ немъ свой слдъ. Но вернемся къ предмету: кто знаетъ, не придаетъ ли какъ разъ ваше сегодняшнее молчаніе своего особаго тона моимъ словамъ, — тона, яснаго для меня въ моемъ умренномъ опьяненіи, — не побуждаетъ ли меня говорить такъ, какъ я это длаю, выраженіе вашего лица, это полуиспуганное, полуневинное выраженіе? Это совершенно естественно и нимало не удивляетъ меня. Вы прислушиваетесь къ тому, что я говорю, — что я, пьяница, говорю, вы почему-то чувствуете себя въ чемъ-то уличеннымъ, — употребляя уже ране сказанное выраженіе, уличеннымъ, — а я чувствую искушеніе итти дальше и швырнуть вамъ прямо въ лицо еще дюжину-дв словъ… Я привожу это только, какъ примръ оцнки мелочей. Не пренебрегайте мелочами, дорогой другъ! Ради самого Бога, мелочи имютъ господствующее значеніе… Войдите!
Это была Сара, которая постучала и доложила ему, что ужинъ поданъ. Минутта тотчасъ же всталъ. Нагель былъ теперь уже совсмъ пьянъ, и языкъ его сталъ заплетаться; кром того, онъ поминутно противорчилъ себ и все больше и больше заговаривался. Его задумчивый взглядъ и жилки, вспухшія на вискахъ, говорили о томъ, какъ много мыслей пробгало у него въ голов.
