Добираясь до автовокзала, Арония то и дело с тревогой осматривалась. Внутренним взором, конечно – внешне она являла собой эталон спокойствия. И всё же, в кармане сжимала шёлковую ткань плата – хоть какая-то защита. Но никаких медведей, кошек и Ратоборов поблизости не обнаруживалось. Видно, они отправились восвояси – готовить злокозненные заговоры и преступления против Кубанского Клана.
Глава 8
Проша
– Здравствуй, Прасковья! – сказал отец. – Ну, вот, теперь я вижу, что ты делом занялась.
– Здравствуй, батько! – ответила девушка и подбежала к отцу, чтобы обнять его. – Мы так давно не виделись.
Но тот выставил перед собой руки в запретительном жесте и ласково сказал:
– Не пидходь, доню! Ты жива, я мертвый. А то ще останешься туточки невзначай. А тоби, там, у сэбэ, ще богато делов надо зробыть.
Девушка непонимающе остановилась и осмотрелась…
Странное место. Это что, трамвайная или автобусная остановка? Вокруг темень, только над остановочным павильоном фонарь горит.
Как это – трамвайная? Нет трамваев там, где они с батькой жили. Хаты-мазанки да кони – ездовые и для пахоты – это было. А трамваи и автобусы…
– Ой! – сказала она, вспоминая себя. – Я где? Но вы же, и правда, мой батько Фома? А я – ваша дочь Прасковья? Но я и Лара-Арония тоже, – удивилась девушка. – А кто тогда Виктор? Ведь и он тоже мой отец?
– А як же! Вот для того-то память и забирается у вмэршего человека – шоб разумом потом не сдвинулся, – усмехнулся батько Фома – усатый сивый казак невысокого роста в черкеске и мягких яловых сапогах. Его светло-голубые глаза смотрели на неё знакомым пристальным и немного насмешливым взглядом. – Буду говорить з тобою, доню, на московитской мове, а то ты вже наш язык запамятовала, мабуть. Но главное не это. Слухай сюда, донюшко! Мне дали трохи времени, шоб я напомнил тебе то, чому тебя когда-то учил. Тэбе ждуть тяжки дела. Но ты завсегда была сильною девкою, Прасковьюшка. И справлялась с тем, шо не кажному хлопцу по силам. Помнишь, Проня?
«Проня? А! Прошка! Вспомнила!»
И вдруг девушка будто оказалась в старинной казачьей хате.
И то, что это была знакомая ей хата, очень её выручало. Ведь девочка – возрастом лет десяти – уже несколько недель жила тут с тугой повязкой на глазах. И при этом ей надо было – ничего не разбив и не сдвинув с места – жить обычной жизнью и делать привычную работу по хозяйству: доить корову, цедить молоко, топить печь, готовить в русской печи еду, выпекать хлеб, мыть посуду, а также – вязать чулки, гасить и зажигать лучину и ходить к колодцу по воду. Хорошо – пол был глиняный, но и его иногда надо было смазывать начисто глиняным раствором. А для всего этого ей необходимо было обострить собственный слух, осязание, обоняние и интуицию до невероятных способностей. И даже зрение, которое у неё со временем проявилось особым образом, несмотря на повязку – лишь в виде теней и световых пятен. И, может, ей скоро даже удастся вырастить себе во лбу третий глаз, о котором так смешно говорил батько. Мол, «будэ у тэбэ третье око – будэшь бачить словно сокол». Они почему-то жили в этой хате с ним вдвоём. Нет, она знала почему. Там в станице у них есть ещё большой дом, а в нём живёт вся их семья: мамка Аксинья и ещё пятеро детей, один из которых – её брат-близнец Проня. Но батько Фома "бильше всих" любит её, доню Прасковью. Потому и взял её с собой на кордон – казачью заставу, где казаки охраняют границы от набегов черкесов. Только почему-то переодел её в пацанячью одёжу и велел на людях выдавать себя за братца Прошу. А в последнее время почти всегда – даже не на людях – зовёт её Проней, а не Прасковьей. Будто это не она, а её брат-близнец, оставшийся в станице. А Прасковье какая разница? Лишь бы батько – самый лучший пластун казачьей сотни – научил её разным пластунским техникам. Этими хитрыми приёмами она готова была заниматься с утра до вечера. И, к слову сказать, ей вся эта наука мгновенно запоминалась, а разные уловки будто сами собой получались.
Батько Фома уже научил свою доню рубке лозы. Пока она умела просто рубать её на ходу – мала она ещё на коне скакать. И крутке казачьей шашкой он тоже её научил. Эти шашки Прасковья уже умела вертеть две сразу – в обеих руках. Правда, батько сделал ей для этой науки пока деревянные шашки – они полегче для её руки. Да и безопаснее. А зря – она ведь ни разу не порезалась на рубке лозы, где ей доверяли обычную казачью шашку. Кстати, по секрету от батьки Прасковья уже научилась вертеть деревянными шашками и с завязанными глазами. И даже рубить лозу обычной шашкой. Но с рубкой лозы ей было не интересно. Ведь перед этим она сама втыкала прутья в землю и знала – где они стоят и какой высоты. Конечно, лучше б было видеть их через повязку – третьим глазом. Но этого ей ещё пока не удавалось – слишком тонка лоза. Вот крупные предметы Прасковья уже и через повязку видела – идущую корову или едущего всадника, людей, бегущего пса, дома и даже плетни.
