— Ну уж нет, — твердо и решительно сказал Кирюха, вначале ошеломленный заявлением Митрия, но теперь пришедший в себя и решившийся отстаивать домового изо всех сил. — Домового-то нет? Ну, уж это ты, брат, не говори... это дудки!
— Да где он? Кто его видал-то?
— Да я сам видал!.. — торжественно объявил Кирилл. —- Помнишь, Анисья? Я тебе сказывал... Пошел я к Чалому корму задавать, а он в углу сидит... Сам зеленый, а глаза красные... да лохматый, да в шерсти... однова дыхнуть!
— Пьян, должно, был... вот оно тебе и померещилось.
— Ой, батюшки! Ой, царица небесная! — запричитала Анисья. — Кирюха, да что же это он? Аль он оглашенный? Ничего уж и не боится...
— Да чего мне бояться? Домового-то твоего, что ль? Да тьфу я на него, вот тебе...
Анисья взвизгнула и присела, как будто ее ударили, а Кирюха в страхе огляделся по сторонам и замахал на брата руками.
— Да тише, ты, непутевый!.. Одурел, что ль? Услышит еще... да чего-нибудь сделает...
— Да ну вас!.. — сказал Митрий и пошел из избы,— Я с вами, с дурачьем, и говорить-то не хочу...
Приехал с мельницы Иван, и сели обедать. За обедом Анисью так что-то и подмывало. Она делала Кирюхе какие-то знаки, мигала, кивала, наконец не вытерпела и вдруг фыркнула.
— Батюшка, а батюшка!.. Чего у нас Митрий-то... говорит, домового не бывает...
Отец строго посмотрел на Митрия. Митрий молчал.
— Не быва-и-ить? — протянул Иван. — Это кто ж тебе сказал?
— В училище учили... — отвечал Митюха не совсем твердо. — Учитель сказывал... и батюшка тоже... и в законе божьем ничего нету...
Отец медленно прожевал кашу, положил ложку на стол и пристально поглядел на сына.
— А вот, ежели взять тебя и с учителем-то вместе,— сказал он, — да разложить, да всыпать лозанов с полсотни, вот ты и будешь тогда умничать...
Анисья торжествовала, и весь вечер в избе шли страшные рассказы про домовых, леших и кикимор, про бабушку Феклу, которую домовой так исщипал, что она целую неделю сесть не могла, про дядю Дементия, который свою смерть видел, и т.д. Шестилетний Ленька-братишка, прижавшись к матери, с замиранием сердца слушал все эти рассказы и шептал: «Ой, мамушка, боюсь!» — а Митюха лежал на полатях, и ему было скучно, скучно...
Пошли короткие зимние дни, длинные угрюмые ночи, и Митрий заскучал еще пуще. Его тянуло в училище; вспоминался покойный Петр Иванович, веселые вечера с ним, разговоры... Еще день кое-как проходил в домашней возне, ну, а уж вечером решительно некуда было деваться. На улицу ходить Митрий еще как-то не привык, заигрывать с девками стеснялся, да и девки смотрели на него как на подростка, гоняли от себя и дразнили «пискленком». Оставалось лежать на печи, дремать и слушать жужжанье материной прялки и нескончаемую трескотню Анисьи. Иногда в избу заходили соседки, и начинались пересуды, сообщались разные деревенские новости, вроде того, например, что в Лаврухи-не колдунья испортила молодых, что у Федотыча на гумне появился оборотень, весь белый и большущий, как копна, — и т.д. У мужиков разговоры были посерьезнее, но все одно и то же, — подати, недоимки, земли мало, хлеба мало, земский строг, снегу нет, зеленя плохи... Изредка, в виде развлечения, Кирюха садился с женой или с кем-нибудь из соседей играть в «носки», и вплоть до ужина в избе только и слышалось хлопанье картами по носу да раскатывался дружный хохот игроков. А там заваливались спать... и скука, кромешная скука висела над селом, и казалось, что ей конца краю нет.
Наконец Митрий не вытерпел и пошел к новому учителю за книжками. Андрей Сидорыч был совсем не похож на прежнего учителя. Ему было уже лет за 30, но он казался еще старше своих лет, Худенький, лысенький, подслеповатый, в морщинах, с сединой в жидких русых волосах — он производил впечатление человека, сильно помятого жизнью. И действительно, прошлое его было не очень веселое, хотя в настоящее время Андрей Сидорыч смотрел на него как на тяжелый, но неизбежный урок, подготовивший его к теперешней деятельности, которою он был доволен и лучшего ничего не желал. Учился он в реальном училище, но курса ему кончить не удалось, и он чуть не со школьной скамейки попал в солдаты.
