Два года солдатчины сильно перевернули его, и он сделался совсем другим человеком. Прежде он любил комфорт, разные нежности, сладкую еду, красивую одежду и мечтал сделаться по крайней мере инженером, чтобы получить все это, — в солдатах его заставили жить в душной казарме, вставать по барабану в шесть часов утра, есть протухлые щи, носить грубое сукно. А главное, здесь, в казарме, он увидел и в первый раз понял, что на свете не одни только инженеры с их аппетитами, а существует еще огромное человеческое стадо, и это человеческое стадо живет в тесноте, темноте и грязи, потому что инженерам нужно сладко есть и мягко спать и что если не будет этого темного и дикого стада, то не будет и красивых, выхоленных инженеров. Многое по этому поводу передумал Андрей Сидорыч, лежа в казарме на своей койке или стоя на часах, и вся прежняя его жизнь, прежние его мечты показались ему подлыми, отвратительными. Тут подвернулся еще один человечек с неизданными сочинениями Толстого и довершил нравственный перелом молодого человека. Выйдя из солдатчины, Андрей Сидорыч сдал экзамен на сельского учителя и поступил на место в глухом уезде одной из средних губерний.
Здесь он зажил суровой деревенской жизнью, зимой — учил, Летом — работал в поле с мужиками, ел мужицкую еду, сам все для себя делал. Так как он не пил, не курил, его сначала считали за сектанта и сторонились, но потом привыкли, а после и полюбили. Главное, он в деревне оказался просто незаменимым человеком, и лечить умел, и прошение написать, и столяр, и маляр, и все, что ни попросишь, делает с охотой, с удовольствием, так что и просить его не страшно. Мужики бы ни за что не расстались с таким учителем, да не понравился он кому-то из начальства, и его перевели, а потом опять перевели... Не уживался Андрей Сидорыч долго на местах. Во время своих странствований он женился тоже на учительнице, и они начали странствовать вместе. Но или он сам устал и смирился, или времена стали другие, но его почему-то оставили в покое, и он вторую зиму благополучно учительствовал на месте покойного Петра Иваныча.
Когда Митюха пришел к нему за книжками, Андрей Сидорыч куда-то собирался и, видимо, спешил, потому что, выслушав просьбу Митюхи, мельком взглянул на него из-под очков и, сняв с полки две-три листовки, подал ему.
— Вот тебе, голубчик, книжки! — сказал он (голосочек у него тоже был жиденький, слабенький, не то что у Петра Иваныча!). — Прочтешь, приходи в другой раз, у меня много. А теперь мне некогда!
Митрий поблагодарил и вышел, вертя книжки в руках. Он был недоволен: во-первых, учитель ему не понравился, — хоть он был и ласковый, и все, а видно, какой-то уж очень серьезный! Во-вторых, размеры книжек его совсем разочаровали. «Чего тут читать-то? — думал он. — В один час небось сглотнешь. Нет, Петр Иваныч был лучше, и книжки у него все были здоровенные. А этот... чисто воробей!., и книжечки надавал какие-то тоненькие»...
Однако, вернувшись домой и напоив лошадей (кстати сказать, Васька при ближайшем знакомстве обнаружил множество всяких пороков и недостатков, но Иван никак не соглашался этого признать, сердился, когда ему об этом говорили, и уверял всех, что Потапычу-то уж лучше знать...), Митрий улучил минуту и, крадучись ото всех, набросился на книжки. Это были сказки Толстого и еще кое-какие издания Посредника, но Митюхе они не понравились. Он был избалован чтением, и сказки его уже не удовлетворяли. «Это бы вот Кирюхе! — думал он. — Он про чертей любит».
И на другой день он понес книжки обратно. На этот раз учитель сидел дома и что-то строгал, а жена, некрасивая, но замечательно свеженькая и беленькая блондинка, кормила кашкой ребенка. В крошечной комнатке, где, бывало, у Петра Иваныча стоял дым коромыслом, теперь было необыкновенно чисто, свежо и уютно. Над столом висел портрет какого-то бородатого старика, на стенах полки, а них пропасть книг, столы, табуретки — все это чистое, белое. Митюхе очень здесь понравилось, — век бы не ушел... Понравилась и учительница, и он засмотрелся на ее белое лицо с нежным румянцем и белые волосы.
Учитель сначала его не узнал, но когда Митрий подал ему книжки, он вспомнил и спросил, понравились ли ему они.
— Я не люблю сказок-то... — уклончиво отвечал Ми-тюха, не желая обидеть учителя. — Вы мне какую-нибудь другую дайте... Тургенева, что ль... а то нет ли истории какой... про Россию.
