По старой школьной дружбе Митюха с Семеном часто сходились вместе, делились впечатлениями и размышляли о своей горькой судьбе. В их положении было много общего, и это еще более сближало их, а задушевные беседы приносили им облегчение и удовольствие. Часто они принимались мечтать и заносились так высоко, что самим становилось смешно. С течением времени дружба их стала еще теснее и их все чаще и чаще тянуло друг к другу. Свидания их происходили — зимой где-нибудь на улице, подальше от народа, а летом — за латневским огородом, на берегу речки, под старой дуплистой ракитой. И много-таки пришлось наслушаться этой старой раките.
Так было и теперь. Приятели долго сидели на ветхом крылечке хлебного амбара и разговаривали о домашних дрязгах, об учителе и его книгах, о своих мыслях и мечтах. Семен заинтересовался учителем, и они решили в следующий раз пойти к нему вместе. На них тихо глядели звезды, холодное зимнее небо было торжественно и печально; с улицы доносились песни разгулявшейся деревенской молодежи. На душе у приятелей было тихо, хорошо и немножко грустно. И мечтательный, увлекающийся Митюха, глядя на звездное небо, вдруг воскликнул восторженно:
— Ах, Сенька, да ведь не пропадать же нам, а? Чай, мы тоже люди!..
Сенька помолчал, подумал, потом самоуверенно тряхнул головой и сказал:
— Небось, Митюха, не пропадем!..
Наивные деревенские парни не знали еще, что и посильнее их люди пропадали, добиваясь права мыслить и жить «по-человечески», и что не одних их ломала и коверкала страшная темная сила, именуемая бедностью и невежеством.
Митюха опять повадился ходить в школу и таскать оттуда книжки. Книжки у Андрея Сидорыча были особенные, но тоже занятные — про звезды, про животных и птиц, про человека, как он внутри устроен, — много других. Но так как времена были не прежние, то Митюхе приходилось читать их тайком от своих во избежание ссор и руготни. Это было очень трудно, особенно зимой, поэтому Митрий очень любил, когда его посылали ночью караулить овин. Туда к нему приходил и Семен, они садились около печи, пекли в золе картошку и при свете пылающей соломы всю ночь напролет читали и разговаривали. И это были самые хорошие минуты в их жизни.
Но однажды Кирюха полез на полати за тулупом да по нечаянности стащил не свой, а Митюхин. Стал он его закидывать обратно, — глядь, из рукава книжка какая-то торчит. Кирюха вынул ее, осмотрел, прочел по складам — «о травосеянии» — и сейчас поделился своим открытием с Анисьей. Оба они долго смеялись и за обедом, когда по обычаю все были в сборе, начали подтрунивать над Митюхой.
— Слышь, батюшка, учитель-то наш... — сказал Кирилл, подмигивая жене. — Уж вон он какие книжки-то теперича читает... как траву сеять!..
Анисья фыркнула. Митрий покраснел и потупился; отец молча взглянул на него.
— Учитель! А учитель! — продолжал Кирюха, пользуясь случаем всласть похохотать. — Ты бы нас поучил, как траву-то сеют, а? А то, может, поучишь, как пахать надо? Мы, может, и пашем-то не по-твоему? Известно, по-мужицкому делаем, а не по-ученому... ты уж поучи, сделай милость!..
Он захохотал, Анисья за ним. Отец продолжал молчать. Митюха наконец не вытерпел.
— Ничего тут смешного нет! —» с досадой вымолвил он. — Эка... рот-то разинул — гляди, галка влетит! Ты траву, небось, не сеял... ну и поучись!
Кирюха с женой залились еще пуще; Анисья даже кашей поперхнулась, замахала руками, закашляла й убежала в сени.
— Ну, поучи, поучи... — сквозь смех вымолвил Кирюха.
— Что ж... а ты думаешь, плохо, что ли, пишут в книжке-то? — неуверенно начал Митрий. — Вон у нас кормов не хватает... а земля под паром зря пропадает. А вон ежели взять да засеять ее клевером, так вот тебе и корм... А земля от клевера еще лучше родит... Вот бы взять и попробовать... Аль еще тимофеевка есть...
Но тут уж Кирюха не выдержал и разразился таким хохотом, что спавший в люльке сынишка его проснулся и закричал, а вернувшаяся из сеней Анисья по своему обыкновению присела на пол и завизжала. Смеялся, глядя на брата, и Ленька, хотя не понимал хорошенько, в чем дело; только Иван угрюмо молчал и пристально смотрел на Митюху.
— Какой такой еще клевер? — спросил он.
— Трава такая... ее у нас в лугах много. Цвет у нее красный, а листик...
— И энту траву сеять? — перебил его Иван.
— Сеять...
— На пару?
— На пару...
— Дурак ты, дурак и есть! — решил Иван и полез на печь. Но лежа уже на печи, он добавил, ни к кому особенно не обращаясь: — Аль уж мы дураки стали, а вы больны умны... Нет, видно, помирать пора...
И он долго еще что-то ворчал, ворочаясь с боку на бок и вздыхая. Непобедимое ничем упорство Митюхи в его стремлениях к книжке не на шутку начало беспокоить старика, и в его неповоротливом мужицком мозгу, придавленном веками рабства, нужды и невежества, закопошились какие-то странные мысли, книжки... клевер... отрицание домового... все это пугало его, и Ивану чудилось, что на него идет что-то грозное, непонятное, вроде чумы, голода, холеры и всякого другого божеского наслания.
