Вдруг треск плетня над головой Митрия вспугнул его мысли и заставил его оглянуться. Через плетень перелезал Семен Латнев. Это был высокий ловкий парень совсем другого типа, чем Митрий. В смуглом лице его, в курчавых темных волосах и тонких черных бровях было что-то цыганское, подвижное, беспокойное; небольшие черные глаза смотрели твердо, решительно и самоуверенно; тонкие ноздри так и играли. А Митюха был приземистый, нескладный, с неуверенными движениями, о длинными руками, болтавшимися как-то зря; волосы у него были серые, лицо серое, большие глаза растерянно блуждали по сторонам; притом он имел привычку постоянно открывать рот, что придавало ему глуповатый вид и действительно делало похожим на дурачка.
Митрий, взглянув на приятеля, сейчас же заметил, что он не в духе. Над бровями морщина, ноздри прыгают и губы скривились на правую сторону.
— Покурить есть? — отрывисто спросил он, располагаясь на животе у ног Митрия.
— Есть, — отвечал Митрий и поспешно вытянул из кармана полинялый ситцевый кисет, сшитый Домной еще в первый год их свадьбы.
Приятели молча сделали себе крючочки и закурили.
— Опять поругался! — сказал Семен после пятой затяжки.
— Поругался? — испуганно спросил Митрий.
— Да как же! — раздраженно начал Семен, перевертываясь и садясь на землю как следует. — Все драться кидается! Ну уж бил бы меня, что ли (да я еще не дамся! — вставил он между прочим), а то на мать лезет! И так уж она еле жива ходит, хрипит, кашляет, а он на нее с обротью... Ну уж, говорю, не-е-т!.. Взял оброть да и закинул ее на сарай. Вот тебе, говорю, что!.. Распалился страсть. Весь трясется.
— Ишь ты! — сочувственно воскликнул Митюха в вздохнул.
— Да еще что загнул, — продолжал Семен, и нижняя губа у него затряслась, что было признаком крайней степени нервного возбуждения. — Уж я, говорит, выпорю тебя в волостном... подожди! «Выпорю»!., А?
Он взглянул пылающими глазами на Митрия и даже вскочил на ноги. Руки и плечи у него дрожали, мускулы лица ходили ходуном.
— Н-ну., — протянул Митрий и, помолчав, добавил успокоительно: — Зря болтает... Себя только тешит! Нетто будут в волостном ни за что драть?
— Да уж попробуй только! — успокаиваясь так же быстро, как вскипел, сказал Семен и опять сел. » Ну-ка дай-ка еще табачку-то...
Он сделал себе новый крючок и стал усиленно затягиваться, мрачно глядя на голубые столбы дыма, поднимавшиеся кверху и таявшие в воздухе.
— А я, брат, тоже! — уныло проговорил Митрий.—* Жена опять... Ведь эдакая злыдня! Одно только слово и сказал ей, а она и почала, и почала... И не рад был... Уж, кажется, и то молчу, как зарезанный, а им все неймется. Силов никаких нету!
— Но уж с женой-то я бы не посмотрел! — угрюмо говорил Семен.
— А как же?
— Изволочил бы, да и все. Живо бы у меня усмирилась.
— Нну... — нерешительно проговорил Митрий. — Изволочил бы!.. Чего с ней взять? Баба...
— А баба, так и молчи!.. Эх, Митька! — с сердцем воскликнул Семен. — Розя ты, погляжу! Как барана тебя женили, да и баба еще помыкает! Терпеть не люблю тебя за это дело!
— Розя? Ты говоришь, — розя? Нет, постой!.. — горячо заговорил Митрий и остановился, как всегда затрудняясь сразу высказать волновавшие его мысли. Он и сам удивлялся не раз, отчего это в голове у него все так хорошо и складно выходит, а как начнет говорить или писать — черт знает что получается, даже совестно. Семен смотрел на него сердито и насмешливо.
— Розя и есть! — повторил он. — С бабой не справится, какой же ты есть мужик!..
— Нет, погоди, погоди! — продолжал Митрий, мучительно волнуясь и напрягаясь, чтобы поймать ускользнувшую мысль. — Как так розя? Это значит, по-твоему, чуть что, кулаком? А ежели я не хочу? Моих правил на это нету! Человек — дурак, понимать не может, а я его вдруг кулаком за это — рраз!.. Хорошо, по-твоему, это, а?
— Хорошо, не хорошо, а не приставай.
— Постой, постой, Сеня! Изволочить — что! Изволочить недолго и очень даже просто можно. А толку-то что? Ну, я тресну ее.., ну что же? Прибавится у ней ума, что ли, от этого, а? Как по-твоему?
— А шут ее знает! Я почем знаю.
— То-то и оно-то!.. Нет, брат... Вон тебя отец пороть хочет, ты что же после этого будешь? Усмиришься, ай нет?
Семен молчал, А Митюха, в порыве внезапного вдохновения и поймав наконец нужную ему мысль, продолжал:
— Эх, Сеня!.. Ведь живем-то мы как, аль ты не знаешь? Темно у нас... бедно.., податься некуда... Чего мы знаем? Чего мы видали? Зарылись в навозе, да и сидим, и дохнуть некогда. За что же ты их бить-то будешь? Ты вот погляди, вот речка, скажем, бежит... Так ведь в ней одна капля, может, в тыщу разов больше нашего перевидала, а у нас все одно да одно... И тыщу лет было одно, и еще, может, тыщу лет будет то же самое. А капля-то все бежит да бежит... и до моря она добежит, а мы все будем в своем навозе сидеть. Одуреешь ведь, Сеня, а? И будешь ты и драться, и ругаться, и водку пить от тоски, и черту какому-нибудь лысому кланяться, а я тебя за это приду да в морду кулаком... Так, что ль? Поставил синяк и прав?
