— Мама... бия... — силился он объяснить. — Боня... Боня!
Митрий посадил его на лавку и пошел посмотреть, что делается с женой.
— Поди, поди, покланяйся ей... — ворчала ему вслед Анисья. — О, чтоб вас, дьяволы...
Клеть действительно была приперта изнутри, и оттуда слышались какие-то странные звуки. Митрий постучался.
— Домна, а Домна!
Звуки прекратились, настала гробовая тишина.
— Домна, ты что же это дуришь? Иди, обедать собирай! Там Ванюшка от крику надселся, а ты разлеживаешься. Слышишь, иди!
Молчание. Митрий начал терять терпение.
— Да ты больна, что ли? Аль нет? Слышишь, что ли? Домна!
Ни звука. Митрий плюнул.
— А, ну тебя... задурила! Коли не хочешь говорить, так и сиди, а мне тут некогда с тобой валандаться.
И он повернулся было уходить. Но в расчеты Домны вовсе не входило покончить дело таким образом. Затаив дыхание, с бьющимся сердцем, с злобной радостью она ожидала, что Митюха будет ломиться в дверь, поднимет шум, и уж тогда она ему все «выгвоздит», за все отплатит. Ей хотелось задеть его за живое как можно больнее, довести до злости, до остервенения, чтобы он тоже ругался и кричал, чтобы он даже побил ее... И услышав, что Митрий уходит, Домна живо бросилась к дверям.
— Ну... Ты чего? Чего тебе надоть? — грубо закричала она.
Митрий поддался на удочку и остановился.
— Не дури, вот чего! Ишь, моду какую выдумала! Что на тебя наехало? За что Ваньку побила? Выходи, поесть собери.
Дверь вдруг неожиданно распахнулась, чуть не ударив Митрия по лбу, и на пороге предстала Домна, растрепанная, с опухшим от слез лицом и злобно сверкающими глазами.
— Чего ты ко мне пристал, чего пристал, нечистый дух? — завизжала она, наступая на мужа и размахивая руками.—Сам вихрится бознать где, идол, а как жрать захотел — и про жену вспомнил? Не жена я тебе, черту, вот тебе что... Руки на себя наложу, и Ваньку придушу, и дом сожгу, подлец ты эдакий...
— Да что ты, что ты? — отступая от натисков жены, говорил оторопевший Митрий. — Что ты, сбесилась, что ли?
— Подлец, распутник! — кричала Домна, входя все более и более в азарт. — К учительше своей ступай, пущай она тебе обедать собирает, а я не буду... Я к отцу сейчас уйду и Ваньку возьму, а ты сиди с учительшей... обнимайся с ней, с потаскухой...
Митрий побледнел и во все глаза поглядел на исступленную жену.
— Что ты болтаешь, дура? — проговорил он, сдерживаясь, но чувствуя, что в сердце его что-то закипает. — Ты вот что, брат... ты не мели зря-то... кабы худо не было. Ругаться ругайся, коли хочется, а учительшу трогать не смей!..
— Ан уж нет! Уж я не замолчу! Я на все село вас осрамлю, подлых эдаких! Чужемужница она, учительша-то твоя, вот что! С женатыми парнями путается, своего-то мужа мало ей! Полюбовников завела...
Домна кричала все громче и громче, и грубые, гадкие слова градом сыпались на голову Митрия. Бессмысленная злоба ее передалась и ему; у него потемнело в глазах, и он бросился к жене.
— Молчи, гадина! — крикнул он и, схватив жену за ворот рубахи, ударил ее в спину.
Домна только этого и дожидалась. Она неистово закричала, вырвалась из рук мужа и с разорванным воротом, с растрепанными волосами бросилась на улицу.
— Ой, батюшки, убил, убил!.. Ой, родимые, помогите, убил, с учительшей связался, меня убить хочет... Ой, караул!..
Митрий кинулся было за нею, но опомнился и остановился, Он весь трясся, как в лихорадке, зубы его стучали, сердце колотилось. «О, господи, да что же это такое?» — растерянно шептал он, прислушиваясь к воплям Домны. Злость его мигом прошла и сменилась стыдом и раскаянием. В первый раз он ударил жену и теперь с каким-то ужасом глядел на свои сжатые кулаки, в которых еще сохранялось противное ощущение удара о человеческое тело. «Небось больно я ее... Тьфу, до чего довела... И как это я? Господи... А она-то, она-то... на всю улицу кричит... люди сбегутся... срамота!»
Действительно, на крики Домны сбегались соседи, а главное, соседки, и всем она показывала разорванную рубаху, причитала во весь голос и жаловалась на мужа и на учительшу. Соседки ахали, качали головами, сочувствовали; Анисья побросала горшки и тоже вертелась в толпе, а в избе заливался всеми брошенный и голодный Ванька. Но Митрий уже не пошел в избу. Он проскользнул в задние ворота, вышел на гумно и побрел куда глаза глядят, стараясь поскорее убежать от всего, если бы можно, даже от самого себя.
Но окружающая тишина, теплый ветерок, веющий в лицо, и полное безлюдье привели его в себя. Он перевел дух, вытер выступивший на лбу пот и присел на ворох прошлогодней соломы. «Ну, дела! — проговорил он вслух. — Что теперь делать-то, а?»
