Семен опять ничего не отвечал. Митюха его пронял; каждое слово товарища било его по сердцу словно молотком, и, уткнувшись лицом в землю, Семен чувствовал, как от сердца и до самого горла подымается у него что-то горячее и жжет и душит. А Митюха, уставившись покрасневшими неподвижными глазами в пространство, продолжал дрожащим от волнения голосом:
— Это я тебе про мужиков все сказывал... а бабы-то? Им еще тошнее нашего. Мужик все-таки и туда, и сюда, и в волость ходит, и в кабак, и на заработки он... а баба бесперечь дома. Что ей? Откуда ума-то набраться? Погляди-ка... Корыта, да горшки, да квашня... да мужик свой же придет пьяный, аль так, со зла, двинет кулачищем... где ни попадя, словно лошадь она. Редко Кто не бьется-то... а то все. На что Филипп вон, — добер, добер, а тоже видал я, как он свою за косы волочил. Ну-кась, что, хорошо бабе-то это? Аль хошь бы и твою мать взять, — отчего она такая? Много ль ей годов-то, а у ней и голова трясется, и согнулась вся... вот оно, бабье-то житье! «Доля ты, долюшка русская, женская, вряд ли труднее сыскать»! — продекламировал он вдруг и, сам растревоженный собственными словами и пришедшими на память стихами Некрасова, замолчал.
Кругом было все так же тихо, и темнеющее небо так же торжественно думало свою важную думу. Солнце давно село; заря догорела и потухла. Речка невнятно что-то шептала и потихоньку бежала вперед, а приятели все сидели под ракитой, охваченные тоской, и глядели, как струйка за струйкой пробиралась сквозь вонючую плесень и уходила все дальше и дальше, торопясь покинуть родные берега.
Вдруг Семен поднялся и изо всех сил ударил кулаком по раките. Ракита встрепенулась и застонала; Митрий вздрогнул и с испугом посмотрел на друга.
— Нет, будет! — вымолвил Семен. — Уйду я!
— Куда уйдешь-то? — спросил Митрий.
— Куда глаза глядят. Аль места нету? Только бы мне пачпорт выправить.
— А я-то... как же? — упавшим голосом вымолвил Митрий.
— И ты пойдешь! Вместе и закатимся. Айда, ребята, прощай! Только вы нас и видели... Э-и-их!
Он гикнул, пронзительно засвистал и, схватив огромный ком сухой земли, изо всех сил запустил его в реку. В воде что-то ахнуло, мирные лягушки в испуге посыпались в речку, плесень заколыхалась и расступилась во все стороны.
— Во как! — весело сказал Семен и обернулся к приятелю. — Ну... а ты чего молчишь?
— Нет... мне нельзя уйти... — прошептал Митрий.— Как я уйду... сам третей... Куда жена-то денется? А они-то?..
Он безнадежно махнул рукой, замолчал и, скорчившись, стал глядеть на реку, которая все бежала вперед и нашептывала тихонько о том, как скучно и тесно ей здесь и как хорошо там, далеко, где широко и вольно раскинулась зеленая степь, где гуляют на просторе бурливые синие волны.
А у Домны, между тем, тоже были свои волнения и тревоги. Ее давно уже беспокоила холодность к ней мужа, и она никак не могла взять в толк, отчего это происходит. По ее бабьим понятиям она была баба хоть куда, не хуже других, и свое бабье дело исполняла как должно. Работать работала, умела и хлебы испечь, и щи сварить, и пряла, и ткала, и детей рожала, — чего же еще нужно? У всех так, а ведь живут же другие бабы в ладу с мужьями. Вон Кирилл с Анисьей, — и женаты давно, и дети у них уже большие, а до сих пор душа в душу живут; иной раз поднимут между собою такую возню и грохотню, хоть святых вон выноси, точно молоденькие.
Отчего же у них с Митькой этого нет? Отчего Митька идолом на нее смотрит — не пошутит, не посмеется, не подойдет к ней никогда, словно она ему и не жена, а дерево какое-нибудь? Да хоть бы мужик-то был настоящий, а то глупый какой-то, пустой — «читатель», над которым походя все смеются, как над дурачком, и которого отец с утра до ночи бранит за лень и ротозейство. И вдруг этот ледащий мужичонка, который по-настоящему должен бы ценить такую жену, как Домна, не обращает на нее никакого внимания, дуется, молчит, а если и заговорит, то все попреками да укорами... обидно было это Домне! А тут еще и соседки стали поговаривать, да жалеть, до покачивать головами, — что это, Домнушка, аль у вас с мужем-то неладно?.. аль, Домнушка, муж-то тебя не любит?..
Слушая эти намеки, Домна мучилась и злилась; досадно и завидно было ей глядеть на чужое счастье, зло брало на соседок, на Митьку-дурака, на свою несчастную долю, а придумать ничего она не могла, да и думать не умела... И вот в одну из особенно горьких минут, когда Кирюха привез из города Анисье кумачу на сарафан и Анисья прибежала к Домне в клеть похвастаться подарком, Домне пришло в голову, что и вправду, должно быть, Митрий ее не любит... а коли не любит, так, наверное, у него «какая-нибудь» есть... Ревность и злость запылали в уязвленном сердце Домны, она принялась подсматривать за Митюхой, перебрала всех деревенских баб и девок и даже выследила Митрия, когда он ходил под ракиту.
