— Да вот, в один прекрасный день мне сказали, что какой-то господин Шмидт займет мое место, а я должен вернуться в Берлин. Вроде бы дело обычное, но мне хотелось бы находиться подальше от того, что сейчас происходит в Германии. Я подал прошение о пенсии. Получил ее и доволен, по крайней мере у меня теперь есть покой… А что касается вашего отца, могу сообщить кое-что, способное вас заинтересовать. За день до того страшного случая господин барон вызвал меня. Он еще раньше чувствовал себя не самым лучшим образом. Его что-то мучило, он очень изменился, постарел. Часто сидел в полном одиночестве в пещере и пил. Не хотел ни с кем разговаривать. Когда увидел меня, пригласил выпить рюмку коньяка, потом вторую… Я сказал, что алкоголь ему только повредит. «Тогда выпьем столько, сколько разрешает медицина», — сказал господин барон и выпил до дна. «Жил когда-то король, который думал, что он всемогущ, — сказал он изменившимся голосом. — Его приказы выполнялись молниеносно, он верил в то, что любим всеми. Но как-то раз он узнал, что на самом деле является просто куклой. Его все предали, унизили, и он стал никому не нужным».
Удивленный этими словами, я внимательно посмотрел на господина барона и хотел возразить ему, но он не дал мне сказать и слова. «Не смотрите на меня, — продолжал он, — как на сумасшедшего, с головой у меня все в порядке, хотя я желал бы, чтобы было наоборот. Они создали свой собственный мир, они думают, что именно он реален, но их фанатизм граничит с больной фантазией. У меня отняли мой мир. Знали бы вы, как я хотел быть куклой, верящей, что она король, чем настоящим королем, который неожиданно обнаружил свою отвратительную, отталкивающую наготу. Доктор, — обратился ко мне барон, — можно ли это вообще вылечить?»
Я был поражен его словами, — продолжал доктор Иоахим. — Не задал ему тогда ни одного вопроса, думал, что сделаю это позже. Но, к сожалению, эта с ним встреча — как с человеком здоровым — была последней.
— Как вы считаете, это из-за ухода Ширин произошла потеря психического равновесия?
— Трудно это назвать полной потерей психического равновесия, хотя оно довольно сильно расшатано.
Коляска остановилась у психиатрической лечебницы. Маргит и доктор Иоахим направились в кабинет директора. Тот проводил их в палату, где находился барон фон Витгенштейн. Прямой и неподвижный, Карл лежал в постели. Пустым взглядом посмотрел он на дочь, до его сознания не дошло, скорее всего, что это именно она. На лице барона застыла слабая улыбка, из уголка рта тянулась поблескивающая струйка слюны, и только она, как ни странно, свидетельствовала о том, что барон еще жив.
— Это страшно, — прошептала Маргит, касаясь ладонью влажного лба отца. При помощи доктора Иоахима она перенесла барона на инвалидную коляску и вывезла в больничный сад. С ужасом она заметила, что ее отец совершенно не реагирует на окружающую обстановку.
— Странно, — сказал Иоахим. — Я ежедневно посещаю барона, и еще вчера его глаза реагировали на движение. Сейчас у меня такое впечатление, что паралич прогрессирует.
— Возможно ли, чтобы змеиный яд действовал так долго?
— Этого нельзя исключать, хотя за время своей практики я не встречался с таким случаем.
Маргит опустилась на колени рядом с отцом и долго на него смотрела.
— Почему они сделали это с тобой? — прошептала она.
— Что вы имеете в виду? — спросил Иоахим.
— Ничего… Просто так, у меня вырвалось. Для подозрений у меня нет никаких оснований. Доктор, случалось ли вам чувствовать, что все, что вас окружает, все, что вы видите и слышите, — все совершенно реально, но, несмотря на это, невозможно в это поверить?
Доктор Иоахим беспомощно развел руками. Барон все еще смотрел перед собой ничего не видящими глазами.
В тот день Наргис не могла найти себе места. С нетерпением ждала послеобеденной поры. Сидя в своей комнате, девушка перебирала платья, подаренные ей Ширин. Примерила одно, потом другое, разглядывала свое отражение в зеркале и снова переодевалась. В углу комнаты у стены сидела ее мать.
— Боишься, дочка?
— Я столько лет мечтала увидеть его, а теперь, когда этот день пришел, от одной мысли о нашей встрече я вся дрожу.
— Чего же ты боишься, детка? Ты выросла и стала красивой девушкой, и, что самое главное, достойной своего отца. Когда я рассказала ему, что ты умеешь читать и писать, и даже читаешь книги, он поцеловал мне руку.
— Но я все равно боюсь.
— Я скажу тебе кое-что, только не говори отцу. Он мне сказал: «Меня уже ставили к стенке, били, пытали. Никогда я не испытывал страха, а вот теперь боюсь. Боюсь, думая, как она меня воспримет». Видишь, детка, он тоже постоянно думал о тебе, мечтал об этой встрече и теперь боится, как и ты.
— Тогда я надену самое красивое платье, — сказала Наргис, выбирая голубое, которое особенно хорошо оттеняло ее смуглую кожу.
