Когда они выехали на широкую аллею, Марта обратилась к Маргит:
— Я хочу кое о чем вас попросить…
— Слушаю…
— Я должна избавиться от беременности.
— Это требование господина Ганса?
— Нет, это моя личная просьба.
— А вы отдаете себе отчет, что после этого можете никогда уже не иметь детей?
— Тем лучше. Не время рожать детей, когда живешь среди волков.
— Не понимаю, почему вы так думаете.
— Вы выполните мою просьбу?
— А вы хорошо все обдумали?
— Да, обдумала.
— А если я скажу — нет?
— Тогда я обращусь попросту к знахарке.
— Чтобы она искалечила вас! Когда вы хотите это сделать?
— Хотя бы сегодня.
Выезжая на главную улицу, они увидели садовника. Маргит остановила машину, выглянула в окошко и спросила:
— Нашелся?
— Нет, ваша милость, я всюду искал. Словно сквозь землю провалился.
— Он должен найтись, — сказала Маргит, отъезжая.
Садовник устало присел на скамейку рядом с Наргис, которая перебирала бобы. Он только что вернулся из города.
— Ох, эти европейцы! Любят собак, словно собственных детей, — вздохнул он. — Большое дело — собака! Наверняка удрала, а они делают из этого трагедию. Спрашивают, спрашивают… Я весь город обыскал. Люди надо мной смеялись. Столько собак бегает по улицам, говорят, возьми себе любую. А они — нет. Откровенно говоря, я даже рад, что нет этой псины. Загадила весь дом. И в молитве мне мешала…
Слушая садовника, Наргис снова вспомнила странное поведение Кристины и Августа в предыдущую ночь. Она отнесла бобы в кухню, выбросила шелуху и решила проверить, что же там такое, в этом таинственном подвале. Дома как раз никого не было. В тот день Август и Кристина, что случалось довольно редко, поехали вместе в город. Наргис пошла в гараж, из висевшего на стене ящика достала связку запасных ключей и быстро побежала к дверям в подвал. Перепробовала несколько ключей, пока один не подошел. Девушка открыла дверь и по ступенькам спустилась вниз. Она оказалась в большом темном коридоре, заставленном старой мебелью. Наткнулась на следующую дверь, закрытую на два засова. Тихонько отодвинула их и осторожно отворила дверь. Помещение освещал огонек керосиновой лампы. Внимание Наргис привлек прежде всего большой рисунок на стене.
На картине было изображено огромное поле, полное грязи, смешанной с кровью. Из нее выступали человеческие лица. Особенно выразительными были глаза. В одних была мольба, в других — страх, в третьих — равнодушие, смирение, гнев. На губах словно застыл крик отчаяния. На втором плане виднелись разлагавшиеся трупы и руины сожженных домов. На небе сверкали молнии, складывавшиеся в зловещий знак свастики.
Ошеломленная, Наргис огляделась и увидела несколько полотен уже с иным настроением: освещенный солнцем заснеженный лес, цветы, отражавшиеся в ясной глади воды… Здесь преобладало солнце — символ жизни… Удивленная, Наргис заметила, что помещение служит не только складом картин, но оно снабжено всем, что необходимо для долгого пребывания в нем: кровать, керосинка, кухонная утварь, старый шкаф.
Внезапно из-за шкафа вышел мужчина. У него была длинная борода, густые, до плеч волосы; он был очень худ, а сейчас к тому же испуган. Пораженная, Наргис отступила назад и хотела бежать, но голос неизвестного задержал ее:
— Наргис, ты не узнаешь меня? Это я, Генрих, сын Августа Витгенштейна.
— Как это?.. Ведь…
— Это я! Посмотри на меня!
— Да… Теперь узнаю глаза, те самые… — произнесла Наргис, постепенно приходя в себя.
— Сейчас день или ночь?
— Скоро полдень.
— Светит солнце?
— Да, светит… — ответила девушка, внимательно приглядываясь к Генриху.
— Где я нахожусь?
— В подвале, под домом. Ваш дядя когда-то строил тут для себя летнее помещение, но не успел закончить.
— Это правда, что Ширин здесь нет?
— Да, ваша милость, она уже давно уехала, еще до случая с господином бароном.
— До случая? Значит, она ушла не потому, что дядя Карл был парализован?
— Нет, ваша милость.
— Ты уверена?
— Да, ваша милость. Она не бросила бы своего мужа в таком состоянии.
— Да, ты права. А ты не знаешь, почему она уехала?
— Вы, наверное, лучше знаете почему.
— О господи! Она сдержала слово! Слушай! Она сказала тебе, где она? Ты наверняка знаешь, куда она направилась.
— Точно не знаю, но постараюсь ее найти.
— Боже мой! Ты просто чудо! Как получилось, что ты здесь оказалась?
— Совершенно случайно.
— Так значит, никто об этом не знает?
— Нет, ваша милость.
— Это очень важно. Никто не должен знать, что ты тут была, особенно мои родители. Почему ты так на меня смотришь? Может быть, от меня пахнет? Впрочем, здесь все пахнет падалью, — сказал Генрих и, взяв флакон одеколона, смочил себе лицо и руки. Потом обрызгал одеколоном пол.
— Нет, ваша милость, здесь ничем таким не пахнет, только я от самого входа почувствовала запах одеколона.
