— Это хорошо. Хорошо. Но иногда я чувствую эту мерзкую вонь. Нет, не от того, — добавил он, глядя на стену с панорамой побоища. — Это только картина. Видишь те глаза? Они все время следят за мной, везде. Даже во сне я вижу их. Мне пришлось стрелять в них с близкого расстояния. А они ждали смерти, потому что не могли убежать. Это были раненые, дети, женщины, мужчины, старые и молодые. Да, я, немец, представитель самой чистой расы, имел право это сделать. Потому что они ведь не были людьми, они были только человекоподобными поляками. Ты знаешь, что такое война? Чтобы оправдать войну, выдумали идиотскую теорию расизма, лишь бы убивать, убивать, убивать! — говорил он страстно. — Убийство стало для них жизненной необходимостью и гордостью. Не смотри так на меня, я не сумасшедший.
— Я должна уже идти. В любую минуту могут вернуться господа.
— Кажется, здесь живет Ганс Бахман с женой?
— Да, ваша милость. Госпожа Маргит недавно привезла господина барона из больницы. Я приду к вам, как только что-то узнаю. Вам что-нибудь нужно?
— Нет, у меня все здесь есть. Моя мать приходит ко мне ежедневно, иногда через день, но я никогда не знаю, в какое время суток. Я думаю, поздно вечером или ночью. Тебе придется следить за ней и приходить сразу после ее визита. Тогда есть гарантия, что она появится по крайней мере через двадцать четыре часа.
— Хорошо.
— А ключ? У тебя есть ключ?
— Да, я его подобрала. Это мой собственный. А теперь до свидания.
Наргис уже хотела уходить, когда Генрих разразился резким сухим кашлем.
— Вам действительно ничего не нужно? Может быть, молока? Я помогу вам.
— Нет, нет. У меня все есть. Она мне все приносит.
Наргис старательно заперла дверь и вернулась во дворец. Проходя через салон, она взглянула на висевший на стене ковер с портретом Генриха, улыбнулась. «Ты увидишь свою Ширин, увидишь», — сказала она себе.
Ганс Бахман вышел из коляски на огромной, окруженной высокими деревьями площади. Обменялся несколькими словами с извозчиком, велел ему ждать и пошел в сторону святилища. На нем была рубаха без воротника, какие носят в Иране, обычный костюм; похожая на тюбетейку круглая шапочка прикрывала только верх головы. В руках у него были четки из сандалового дерева. У здания его встретил плечистый мужчина с бритой головой — сторож святилища.
— Прошу за мной, — произнес он звучным низким голосом. Они перешли во двор поменьше, куда выходили двери из маленьких келий, принадлежащих муллам. Сторож ввел Ганса в келью, предназначенную для мусульманского духовенства. Там его ожидал среднего роста мужчина, стриженный ежиком, в одежде курда. Сторож вышел, оставив их одних.
— Ты Макс? — спросил Ганс, внимательно присматриваясь к незнакомцу.
— Да, это я собственной персоной, — ответил мужчина. Ганс улыбнулся и назвал пароль, четко, с нажимом произнося каждое слово:
— «Тебе передает привет семья Курта…»
— «А Эрика?» — спросил Макс.
— «Эрика приедет через двадцать один день», — сказал Бахман, пожал руку «курду» и сказал по-немецки: — Я именно таким тебя и представлял. Тебе идет эта одежда.
— В нашей работе ко всему можно привыкнуть — не так давно я был греком, теперь могу побыть и курдом.
— Что там у вас? — спросил Ганс.
— Плохо.
— Но ведь иракское духовенство провозгласило «джихад». Священная война против англичан — это вода на нашу мельницу.
— Да, но люди не поддерживают Гайлани так решительно, как нам бы этого хотелось. Армия осталась изолированной. Наши планы продлить гражданскую войну хотя бы на несколько месяцев нереальны.
— Почему люди не поддерживают наше правительство? Ведь они сами начали восстание.
— Ты спрашиваешь, словно сам не знаешь. Когда началось восстание в Ираке, Гайлани не поддержал народ. Да и мы тоже. Он испугался массовости выступлений. Начал в зародыше душить выступления рабочих. И вот результаты.
— Ты говоришь так, словно желаешь красной революции.
— Дело не в этом, Ганс! Этого мы тоже опасаемся. Однако сейчас армия осталась совершенно одна, она утратила поддержку народа, необходимую для решительного отпора англичанам. А они наступают, подходят уже к Багдаду. Если не придет помощь из Ирана, Гайлани проиграет.
— Ничего из этого не получится, к сожалению! Шах отказал в помощи, и, похоже, он не хочет вмешиваться в дела Ирака.
— Почему не хочет? Боится англичан?
— Во всяком случае, он осторожен.
— Ты знаешь, что мы упускаем прекрасную возможность?
— Наши возможности здесь, в Иране. И здесь нам нельзя допустить ни малейшей ошибки.
— Как можно идти рука об руку с шахом, когда он всего боится? Думает только о собственной шкуре.
— О нет! Ведь шах не поддался нажиму англичан. Великобритания официально потребовала удаления наших многочисленных специалистов, а шах отказал. Так что у нас свободные руки. Мы делаем то, что хотим.
— А что будет с Ираком?
— Старайтесь максимально протянуть гражданскую войну, а потом партизанские действия против англичан. Чем дольше, тем лучше. Если это не удастся, следует перебросить Гайлани в Иран, конечно с его приближенными. Отсюда мы вышлем их, скорее всего через Турцию, в Берлин.
