Старик запахнул пижаму, рефлекторно прикрывая шрамы. Он напоминал написанный маслом портрет, потрескавшийся от времени.
– Он не должен этого видеть.
– Хартманн?
– Он не должен этого видеть. Осквернение тела противоречит концепции боли.
Касдан присел на край кровати слева. Волокин пристроился справа. Двое мужчин у изголовья больного дедушки.
– Тогда начнем все сначала, – пригрозил Касдан. – Семьдесят третий год. Пиночет приходит к власти. При чем тут Франция?
– Зачем мне вам отвечать?
– Чтобы утром мы не отправили вас в наркоотдел.
– Мне нечего бояться.
Волокин склонился над ним:
– Мы можем спустить в толчок твои запасы. Я нашел твою заначку, говнюк.
Старик прочистил горло. Благородно и даже величественно. Потом вдруг вытаращил испуганные глаза:
– Вы их видели?
– Кого?
– Los niños. Детей.
– Где?
– В стенах. Они в стенах!
Напарники переглянулись.
– Семьдесят третий год, – повторил Касдан. – Расскажите нам о Чили, и мы уберемся отсюда.
Старик откинулся на подушки. Его лицо и плечи несколько раз стремительно преображались. Они выражали ужас. Блаженство. Достоинство. Он вновь прочистил горло. Генерал в нем наконец взял верх.
– У нас были договоренности. О семинарах для специалистов. Мы оказали Чили услугу.
– Мы уже разговаривали с генералом Кондо-Мари.
– Жалкий трус. Кишка у него тонка. Он сбежал!
– Нам известно, что вас туда послали в рамках операции «Кондор». Мы знаем, что вы готовили офицеров из Чили, Аргентины, Бразилии и других стран. Что вы можете сказать об этой подготовке?
Лабрюйер хихикнул:
– В то время в Южной Америке творились странные дела. Теперь говорят об оси зла. – Он снова хихикнул. – Знаю я эту ось зла. О политической борьбе никто и не думал. Как всегда, все хотели окончательного решения. Попросту искоренить подрывные элементы! Где бы они ни находились. И не только их самих, но и их семьи, их окружение. Всех, кто мог от них заразиться. Только бы красная чума больше не повторилась. Никогда!
– А какой была ваша собственная роль в этих семинарах? – спросил Касдан.
– Я обучал их дисциплине, контролю, эффективности. Обуздывал их варварские инстинкты. Пытка не должна превращаться в бойню. А главное, она не должна опьянять! – Он опять усмехнулся. – Кровь взывает к крови. Все это знают. Я имею в виду, мужчины. Настоящие. Те, кто побывал на фронте.
– Расскажите нам о ваших сотрудниках. Других инструкторах.
– Их тоже приходилось сдерживать! Ученики чародея. Один североамериканец обожал напалм. Он ножницами обрезал куски обгорелой кожи и насильно скармливал их заключенному. Один парагваец натаскал своего пса, чтобы тот насиловал женщин, а…
– Расскажите нам о Хартманне.
Лабрюйер подвигал челюстями, не открывая рта, словно пережевывал что-то гадкое, но не лишенное сладости. Затем всмотрелся в каждого из своих гостей. Его взгляд под серыми ресницами сделался жестоким и хитрым.
– Для него мы были не учителями, а учениками. Даже в какой-то мере подопытными животными, как и другие.
– Подопытными животными?
– Да, точно так же, как и объекты, с которыми мы работали. Хартманн и военных использовал для своего эксперимента.
– Какого эксперимента?
– Для инициации. Путешествия в боль.
Касдан хранил молчание. Оставалось только слушать.
– Сначала нам полагалось самим набивать руку на заключенных. Это называлось «практическими работами».
– Вы сами пытали?
– Да. Хартманн помещал нас в одну камеру. Оставлял наедине с заключенным. Нам следовало его «обработать». По определенной методике. И тогда происходило нечто странное. Что-то наподобие соучастия. Боль насыщала камеру, отражалась от стен, входила в нашу плоть. Дурманила. Будто наркотик. Нам нужны были крики, кровь, слезы… Не раз приходилось останавливать того, кто пытал. Иначе он бы убил заключенного.
Касдан понял, что и они совершают кругосветное плаванье. В глубины человеческого безумия. Они вошли в лабиринт – лабиринт боли, жестокости, – где Минотавром был Хартманн. С самого отплытия они блуждают в нем, вот только нити Ариадны у них нет.
– Затем мы переходили ко второй стадии. По словам Хартманна, специалист по пыткам обязан испытать их на себе. Сама мысль не нова. Еще в Алжире генерал Массю в своем кабинете в квартале Гидра пробовал на себе электрошок.
– И вы согласились на эти опыты?
– Без колебаний. Мы же военные. Нас на испуг не возьмешь.
– Вы получали заряды?
– Поначалу слабые. Хартманн знал, что делает. Он хотел, чтобы мы проникли в круг пыток. Закружились в его водовороте.
– Так и получилось?
– Не со всеми. Большинство офицеров вернулись к более… ортодоксальным методам. Но некоторые подсели на боль.
– И вы?
– И я. Магия эндорфинов свела меня с ума.
Теперь заговорил Волокин. Он не сводил глаз с Лабрюйера, но обращался к Касдану:
– Когда тело испытывает боль, оно выделяет особый гормон – эндорфин. Природный анальгетик, обладающий болеутоляющим эффектом. Этот физиологический рефлекс уменьшает боль. Но гормон также вызывает состояние эйфории. Конечно, так бывает не всегда. Иначе любая пытка превращалась бы в удовольствие.
Генерал скрюченным пальцем указал на Волокина:
