– Хартманн знал, что делает! Постепенно усиливая боль, он запускал этот механизм. Регулярный всплеск эндорфинов вызвал у нас зависимость. Мы испытывали боль, страдали, а затем переходили на иной уровень ощущений. Острота. Наслаждение…
– То, что называется испытать «сабспейс», – подхватил русский.
Пугало кивнуло узкой головой, по-прежнему погруженной в подушки:
– В точку.
Касдан уже ничего не понимал. Мучение, доставляющее удовольствие. Генерал-наркоман, который наносит себе раны, как другие онанируют. Зато Волокин, похоже, был в теме. Но на грани срыва.
Он встал, потянул галстук за узел:
– Садомазохисты утешают себя такими дурацкими байками. А по мне, так все вы чокнутые извращенцы!
Лабрюйер хохотнул. Поведение генерала объяснялось действием наркотика. Больше его уже ничем нельзя было разозлить.
– А вы бы попробовали, – фыркнул он. – Как знать, может, и испытали бы противоречивые ощущения. Жар. Холод. Неотделимые друг от друга. Что до меня, я быстро к ним пристрастился. Я уже не различал, где боль, а где наслаждение. Значение имела только интенсивность!
Вцепившись в край постели, Волокин бросил:
– Так ты и стал садомазохистом?
– Мне не нравится это слово.
– Нарик чертов! Я…
Русский едва не набросился на старика. Касдан удержал его за куртку.
– Успокойся! – Он уставился на Лабрюйера. – И долго продолжались эти… тренировки?
– Не помню. Я утратил связь с реальностью. Превратился в раба Хартманна. Но очень скоро он меня оттолкнул.
– Почему?
– Из-за удовольствия. Удовольствия, которое доставляли мне страдания. Целью исследований немца было другое. Совсем другое. Удовольствие чуждо его философии. Поэтому он меня всегда презирал. Мне это слишком нравилось, понимаете?
– Нет. Я уже ничего не понимаю. Что, собственно, исследовал Хартманн?
– Этого никто никогда не узнает. Думаю, он хотел контролировать эндорфины, чтобы закалить одновременно и тело, и дух. Обуздать боль, но в стоическом смысле слова. Его целью была некая схема. Страдание обернется силой. Источником энергии. Чтобы подготовить новое рождение.
– После семинаров вы еще встречали Хартманна?
– Ни разу. В семьдесят шестом я вернулся во Францию и больше не бывал в Чили. Говорю вам, в любом случае я его не интересовал. Я был нечистым. Боль доставляла мне наслаждение. Я наносил себе раны. Немец этого не выносил. Он не желал видеть шрамов.
– Почему?
– Боль – это тайна. Она бесплотна.
– По-вашему, Хартманн уже умер?
– Уверен, что да. Но у меня нет никаких доказательств. Впрочем, это и не важно.
– Почему?
– Потому что он – идея. Учение. А учения бессмертны.
Касдан это уже слышал. Он сменил тему:
– В Сантьяго был и другой французский офицер. Генерал Пи.
– Так и есть.
– А его вы тоже больше не видели?
– Никогда.
– Вам известна его судьба?
– Сделал блестящую карьеру. Армии нужны такие, как он. Хладнокровное пресмыкающееся.
– Не знаете, как нам его найти?
– Этого никто не знает. Он так и ползал в недрах армии. Среди ее тайн, сетей, подпольных операций. И ему всегда поручали самые гнусные дела. Устранение. Пытки. Шантаж. Самая темная сторона военной эффективности. Впрочем, он не раз менял имя. Прежде чем стать Пи, он звался Форжера.
– Жан-Клод Форжера?
– Он самый.
Касдан отложил эту информацию в глубине памяти. Она слишком опасна. Для него. Сейчас.
– Вы знаете, какие имена он использовал впоследствии?
– Нет. Я его больше не видел. Так, доходили кое-какие слухи.
Армянин зашел с другого конца:
– В восемьдесят седьмом, когда вы уже вышли на пенсию, вам поручили обеспечить переброску чилийских «беженцев».
– У вас надежные источники.
– Почему именно вам?
– Я был с ними знаком. Они участвовали в наших семинарах. Безжалостные палачи.
– Зачем же Франция предоставила им убежище?
– Никому не хотелось, чтобы они проболтались о нашем участии в делах хунты. К тому же убежище предоставляют любому негру. Чем военные хуже? В конце концов, эти люди когда-то руководили страной.
– Среди них – человек по имени Вильгельм Гетц.
– Снова в точку. Дирижер личного оркестра Хартманна.
– Там было еще трое: Рейнальдо Гуттьерес. Томас Ван Эк. Альфонсо Ариас. Где они сейчас?
– Понятия не имею.
– Мы пытались искать. Они будто испарились.
– Это в порядке вещей. Они и приехали сюда, чтобы раствориться в нашей стране.
– Они сменили имена?
– Все может быть. Эти люди – наши гости. Почетные гости.
– Как по-вашему, они сохранили связь с Хартманном?
– Не думаю. Им хотелось забыть о прошлом.
– Даже Гетцу?
– Гетц – слабак. Верный пес Хартманна. Возможно, он не сумел отделаться от хозяина.
Армянин решил не задавать лишних вопросов.
– El Ogro – вам это о чем-нибудь говорит?
– Нет.
– А в те времена вам не приходилось слышать о госпитале, где немцы занимались вивисекцией над людьми?
– На землях Хартманна, в «Асунсьоне», существовал госпиталь. Я там никогда не бывал. Но он наверняка проводил… необычные операции.
– Как вы считаете, что стало с группой Хартманна?
– Ее распустили в конце восьмидесятых. «Колонию», как называли его имение, разделили на части. Слишком много жалоб и осложнений. К тому же немец старел…
– Вы только что сказали, что он создал учение.
