Русский согласился, закуривая самокрутку. Клубы ароматного дыма заполнили салон. На самом деле для Касдана это было особенное место. В конце шестидесятых он влюбился в танцовщицу из «Фоли-Бержер». Эти воспоминания со временем не померкли. Как он в полицейской форме ждал ее в патрульной колымаге. Как она после выступления, все еще с блестками на груди, садилась к нему в машину. И ее вечные отговорки. Она была замужем. И не любила ни легавых, ни парней на мели…
Касдан молча улыбался. Воспоминания убаюкали его. Он уже в том возрасте, когда любой парижский квартал связан для него с памятным событием.
– Обхохочешься, – ухмыльнулся Воло. – Курю я, а вставляет вас.
Армянин очнулся от воспоминаний. В машине висела плотная дымовая завеса. Ни зги не видно.
– Не опустишь стекло со своей стороны?
– Легко, – ответил русский. – Так что за теории?
Касдан повысил голос, чтобы перекричать гул толпы, заходившей в театр:
– Оба священника подметили любопытную деталь. В общем-то вполне очевидную.
– Что за деталь?
– Отсутствие мотива. Не было причин устранять Гетца. Я повелся на твои россказни о педофилии, но никаких доказательств мы не нашли.
– А политический след?
– Одни догадки, ничего конкретного. Даже если допустить, что бывшие генералы устраняют лишних свидетелей, хотя и само по себе это дикость, к чему им все так усложнять? Увечья, надпись и прочее.
– И что дальше?
– Кюре выдвинули версию о серийном убийце. Которому не нужен особый мотив, он получает удовольствие от убийства.
Волокин уперся каблуками в приборную доску:
– Касдан, нам известно, что их несколько. И что это дети.
– Знаешь, Фрейд что-то говорил о том, как нас зачаровывают маленькие дети и большие преступники. Наши маленькие дети вполне могут оказаться большими преступниками.
– Еще вчера вы и слышать не хотели о том, что ребенок может быть жестоким.
– Для полицейского самое главное – гибкость мышления. Священники навели меня на мысль. Преступления следуют определенному ритуалу. И этот ритуал совершенствуется. Гетца убили болью, проколов барабанные перепонки. Так же поступили и с Насером, но в его случае добавились новые страшные детали. «Тунисская улыбка». Отрезанный язык. Кровавая надпись. Убийца или убийцы говорят с нами. Их послание усложняется.
Волокин выпустил в окно длинную струю дыма, похожую на ящерицу.
– Поподробнее.
– В одном из четырех хоров, которыми руководил Гетц, есть два-три мальчишки, вроде такие же, как все, а на самом деле – другие. Бомбы замедленного действия. Их смертоносный заряд срабатывает от какого-то сигнала. Что-то в Гетце превращает детей в убийц. Это «что-то» имеет огромное значение: теперь нам придется по-другому взглянуть на самого Гетца, лучше изучить его, пока мы не определим, что в нем и его поведении вызвало подобную реакцию. В самом чилийце, в его личности, профессии, действиях кроется некий знак, некая деталь, которая побудила детей к убийству. Когда мы обнаружим этот знак, мы вплотную подойдем к тем, кого ищем.
– А Насер?
– Возможно, в нем тоже есть тот же знак. Или преступный заговор по неизвестной нам причине включал в себя маврикийца. А может, Насера убили, потому что он что-то видел. Но теперь убийцы будут следовать своим путем. Машина запущена.
– А если этот сигнал – какая-то вина, преступление? И это возвращает нас к моей первоначальной теории о мести.
– Вот только за два дня мы так и не нашли доказательств того, что Гетц в чем-то провинился.
– Пусть так. У вас есть идеи получше?
– Я думаю о музыке.
– О музыке?
– Когда Гетца убили, он как раз играл на органе. Что, если приступ у детей вызвала определенная мелодия?
– Вы точно сегодня ничего такого не принимали?
Касдан повернулся к напарнику. Голос его усилился. Он развел руками:
– Шестнадцать часов. Ребятишки играют во дворе, за собором Иоанна Крестителя. Вдруг до них доносится игра на органе. Среди шума дети-убийцы различают мелодию. Этот отрывок манит к себе, затягивает. Они вступают под свод, ведущий внутрь церкви… Толкают приоткрытую дверь… Проникают в неф и поднимаются по ступенькам, ведущим на галерею… Музыка гипнотизирует, околдовывает их…
– Иначе говоря, мы возвращаемся к мальчикам из хора Иоанна Крестителя?
– Не знаю.
– А под мелодией вы подразумеваете какое-то определенное произведение?
– «Мизерере» Григорио Аллегри.
– Но это вокальное произведение.
– Наверное, его можно исполнять на органе.
– Почему же Гетц в тот день выбрал именно эту вещь?
– У меня нет объяснения. Но я уверен, что «Мизерере» играет в этом деле какую-то роль. Дай мне договорить. И вот звучит определенная мелодическая линия. Знаменитые очень высокие ноты. Да ты наверняка знаешь…
– Это самое высокое «до» из всех вокальных партий. Спеть его может только ребенок или кастрат.
– О'кей. И эти ноты ударяют детям в голову. Они им что-то напоминают. Они изменяют их личность. Им нужно оборвать эту мелодию. Уничтожить того, кто ее играет. Да. Я уверен, что музыка – один из ключей к этой истории.
Русский снова затянулся своим косяком:
– Ну, старина, не вздумайте взяться за наркотики, а не то греха не оберетесь…
