— Все тоскуешь по Зумруд?
— Тебе-то — Катерине — хорошо! — вскинулась Телли. — В театре все только и заняты «Грозой». А для меня роли не нашлось! Мне эта «Гроза» грозит творческой смертью! — с грустной ухмылкой сострила она и отвернулась. Похоже было, что она вот-вот заплачет.
Да, Телли в тот день была явно не в духе. Но Баджи не собиралась потворствовать ей.
— «Тебе», «мне»… У тебя все только — «для тебя»! Самое главное — быть на сцене! А все остальное — постановка, ансамбль, репертуар — все это фон, не больше.
— О репертуаре пусть голова болит у комитетского начальства — они за то и получают хорошую зарплату, чтоб не прошляпить, как случилось с «Нашими днями»!
— Однако когда дело касается тебя, ты проявляешь к репертуару интерес!
— Что ж, это вполне естественно!.. — Телли вдруг соскочила с дивана. — Пойми ты наконец: у нас с тобою разные точки зрения на театр, на людей, на жизнь, на все!
— Да, с этим нельзя не согласиться!
Успокоившись, Телли продолжала свое:
— Взять, скажем, Хабибуллу-бека. Ты, Баджи, издавна его не выносишь, презираешь. А я всегда была о нем неплохого мнения. И что же мы видим? Не он ли буквально спас свою бывшую супругу от смерти?
— Он достал ей пенициллин, — подтвердила Баджи,
— Кстати, о пенициллине… — Телли осеклась, лицо ее приняло загадочное выражение. — Знаешь, где Хабибулла-бек достал пенициллин?
— Не до того нам тогда было, чтоб спрашивать об этом. Одно могу сказать: честь и хвала ему, что достал спасительное лекарство.
— В том-то и дело, что честь и хвала не только ему одному!
— А кому же еще?
Теперь на лице Телли отразилась внутренняя борьба: не терпелось высказать то, что могло бы поднять ее в глазах Баджи, но боязно было довериться.
— Обещаешь держать язык за зубами?
— Да говори же — кому?
Понизив голос, Телли решилась:
— Представь себе — моему Мовсуму!
— Твоему Мовсуму?.. — Баджи вспомнила: «Есть такие люди…» Так вот, значит, чем занимается избранник Телли! Колесит из города в город — Тбилиси, Москва, Ташкент… — Вот уж не думала я, что друг твой способен на такие дела, — сказала она, осуждающе покачивая головой.
— Я не вмешиваюсь в дела Мовсума! А вообще-то, что плохого, если, бывая в командировках в разных городах, он иной раз привозит лекарства? Ведь он снабжает этими лекарствами больных людей, иногда даже спасает им жизнь, как твоей сестре длинноносой, к слову сказать.
— Но ведь он зарабатывает на страданиях больных людей!
— А любой врач? И почему это Мовсум обязан даром делать добро чужим людям?
— Но это — спекуляция!
Телли уже кляла себя за длинный язык.
— Поверь мне, Мовсум не взял ни одной копейки с Хабибуллы-бека!
— Странно…
— Он знал, что у Хабибуллы-бека нет денег на такое дорогое лекарство.
— Что же толкнуло его на такой бескорыстный, благородный поступок? — с иронией спросила Баджи.
Телли пришла в ярость.
— Что толкнуло?.. — переспросила она, прищурив глаза. — Доброе сердце Мовсума — вот что заставило его так поступить! Доброе сердце — понятно? И не думай, святоша, что только ты одна имеешь право на благородные и бескорыстные поступки!
Не впервые радовали бакинцев залпы салютов, но никогда еще не радовали так, как в этот теплый майский вечер. Победа! Конец, конец войне!
Люди высыпали на улицу, людской поток заполнил приморский бульвар, где на длинной асфальтовой ленте столпились тысячи горожан, чтоб лучше слышать победный гром орудий, лучше видеть радужные огни фейерверка, яркими вспышками озаряющего вечернее южное небо.
Никому не сиделось в четырех стенах — вот разве что Ана-ханум не сочла события достойными того, чтобы ради них покинуть свое жилище.
— Давно пора безобразникам опомниться — перестать кровенить друг друга, как кочи! — сказала она, услышав от Шамси о мире. А узнав о предстоящем салюте, ядовито заметила: — Сегодня с бульвара постреляют холостыми, а завтра дураки снова примутся за свое!
— Сама ты дура! — бросил Шамси в ответ и, хлопнув дверью, вышел из дому.
Опираясь на палку, медленно, шаг за шагом, спускался он к морю. Его обгонял шумный веселый народ, спешивший к бульвару, и Шамси, слегка наклоняясь вперед и прикладывая ладонь к уху, вслушивался в оживленные голоса.
И странно: хотя сам он не проронил ни слова, ему казалось, что в этом хоре голосов слышит он и свой голос. Конец войне! Сколько горя она принесла… Сын Бала пропал без вести, а пакостник Хабибулла клевещет на него, болтает, что ему, паршивцу, вздумается. Внук Абас пролил свою молодую кровь и чуть не остался калекой… Повоевали — хватит: всему на свете есть время и мера. На кой шайтан нужна она, эта вражда между народами, если даже перепадает от нее кое-кому лакомый кусочек? Взять, к примеру, Балых-агу: немало рубликов вытянул он из наших карманов!
Так думал Шамси, и этот теплый майский вечер казался ему зарей новой жизни, быть может предвестием встречи с сыном. Он приостановился на минуту подле цветущего ярко-розового олеандра, чтоб прочувствовать всю сладость этой мысли. Вокруг люди смеялись, пели, танцевали, отовсюду доносились звуки тара и бубна.
