Да, всем стало радостно! Видно, сам аллах с горних высот своих узрел, что чаша страданий людских переполнилась, что пришла пора послать на землю мир и счастье!
Салют… И в прежние времена, бывало, в канун новруза раздавались выстрелы в честь наступающего Нового года и огни в небе доводилось видеть Шамси в те давние дни, когда он в канун праздника взбирался на плоскую крышу своего дома и разводил там костер, а небо нырялом, отсветами от таких же костров с крыш соседних домов.
Правда, те жидкие выстрелы из револьверов и даже из берданок не сравнить с громом сегодняшнего салюта, а пламя тогдашних костров — не больше, чем пламя свечи в сравнении с ярким сегодняшним фейерверком. И однако, дивился Шамси не только тому, что слышал и видел он сейчас вокруг себя.
Удивляло, заставляло задумываться и другое. В ту далекую пору был у него свой дом, свой магазин, деньги. Почему же сегодняшнее торжество кажется ему радостнее и величественнее, чем светлый праздник новруза тех дней, когда он, Шамси, был богат и жил по закону отцов и дедов?..
Так размышлял Шамси, а в это время его бывший зять и друг Хабибулла сновал с пасмурным лицом неподалеку, где то в аллеях того же бульвара.
Человеку не нужно быть семи пядей ко лбу, чтоб понять: мир лучше войны. Как все люди, понимал это и Хабибулла: не будь мира, его родному сыну грозила бы опасность вновь оказаться в огне войны.
Но понимал Хабибулла также, что мир, который сейчас воцарился на всей земле, будет здесь миром во славу той жизни, которая ненавистна ему, Хабибулле-беку Ганджинскому. Как же мог он испытывать те чувства, какими были полны люди, заполнившие приморский бульвар в этот праздничный майский вечер? И мог ли он любоваться красотой огней, рассыпанных на черном небе, и зыбким их отблеском на морских волнах?
Он сновал в толпе, высматривая знакомого человека, родную душу, любого, кто мог бы отвлечь его от невеселых дум.
Вдруг он увидел Телли и Мовсума Садыховича. Вряд ли поймет его эта пара, вряд ли рассеет его печаль. Они не заметили Хабибуллу, и он, со стороны, как соглядатай, долго следил за ними, стараясь разгадать, что скрывается за их оживленными улыбками.
«Эта, с челкой, не пропадет в любой обстановке, найдет себе теплое местечко! А этот вояжер — неужели не понимает, что ждет его в ближайшем будущем? На пенициллине-то без войны далеко не уедешь — тогда хоть ложками его глотай!» — думал Хабибулла со злобой. Он вздернул голову и прошел мимо, сделав вид, что не замечает ни Телли, ни ее друга…
Одиночек, подобных Шамси, или таких, как Хабибулла, считающих, что в этот вечер не с любым человеком найдешь общий язык, немного. В большинстве — пары, как Телли с Мовсумом Садыховичем, или компании. Можно встретить и целые семьи — отцы и дети гуляют, взявшись за руки, словно говоря: отныне война не нарушит единства и счастья семьи.
Здесь и Баджи с дочкой и со свекровью. Здесь и Фатьма с дочерьми и с сыном. Недавно Абас выписался из госпиталя и живет сейчас у матери.
На скрещении двух аллей, у кустов олеандра, ярко-розовых даже в свете вечерних огней, обе семьи встречаются. Поздравления с победой, объятия, поцелуи!
Стоя в стороне, Абас добродушно, чуть снисходительно улыбается: похоже, что женским излияниям не будет конца! Он слегка опирается на палку, хотя нужда в этом почти отпала, но палка как бы поясняет, почему он, боец 416-й Таганрогской Краснознаменной стрелковой дивизии, встретил и празднует победу на ровных асфальтовых дорожках бакинского бульвара, а не там, у изрытых снарядами фронтовых дорог…
А вот по бульвару шествуют приятели — Чингиз и Скурыдин. Оба сильно навеселе. Завидев Баджи, они направляются к ней.
— Мир, Баджи-джан, наконец-то мир! — провозглашает Чингиз с таким облегчением, словно он всю войну провел на фронте и наконец дождался вожделенного часа.
Он лезет к Баджи с объятиями, она упирается ему в грудь, стараясь сдержать его пьяный порыв. Но он настойчив, и она пытается отделаться от него шуткой:
— Берегись, Чингиз: я расскажу твоей жене!
— Что для меня жена в сравнении с тобой?
— В таком случае придется пожаловаться твоему уважаемому тестю!
— А ну его к черту! Толку от него все равно что от козла молока! — Чингиз поворачивается к Скурыдину. — Верно, Андрюша? — Очевидно, он имеет в виду неудачу с пьесой. — Я знаю, Баджи, ты меня не любишь, не уважаешь, всегда принимаешь в штыки все мои начинания, но я все равно — твой друг!
Скурыдин ведет себя сдержанней:
— Я рад подтвердить, что Чингиз вас очень уважает, он неоднократно говорил мне об этом. Что же до наших с вами творческих споров, так ведь они, в конце концов, пошли на пользу общему делу! Забудем о них в этот великий день и будем друзьями!
Ободренный словами Скурыдина, Чингиз предпринимает новое наступление:
— Неужели, Баджи-джан, не разрешишь мне в этот великий день обнять тебя и по-дружески расцеловать?
Да, поистине велик сегодняшний день, и не к чему упрямиться, строить из себя недотрогу из-за такого пустяка. И, превозмогай неприязнь, Баджи подставляет Чингизу щеку:
— Шайтан с тобой целуй!
