— Не ценят в Советском Союзе, как благородно вела себя Турция во время войны, соблюдая нейтралитет! — воскликнул он, казалось, забыв, с какой тоской, с каким страстным нетерпением ждал он в ту пору дня, когда Турция нарушит нейтралитет и выступит на стороне Германии.
— Соблюдая нейтралитет? — Абас с сомнением покачал головой. — Да кто же не знает, что во время войны Турция помогала Германии сырьем, пропускала немецкие суда через Дарданеллы, давала приют фашистской агентуре! А в самые трудные для нас дни грозилась выступить против Советского Союза и этим заставляла нас оттягивать часть нашей армии к турецкой границе! Она, правда, не участвовала в военных действиях и проделывала все это под маской нейтралитета, но нейтралитет тот был дружественным фашистской Германии и враждебен — нам!.. У тебя, отец, в отношении Турции, как всегда, весьма ошибочные представления… — заключил Абас с чуть виноватой улыбкой.
— Ошибочные? — выкрикнул Хабибулла. — Ты забыл, что говоришь с отцом!
— Извини, если обидел, но в этом вопросе я остаюсь при своем мнении.
— Спасибо, если только в этом вопросе! Ведь ты теперь во всем заодно со своей маменькой и с ее друзьями. Вконец обабился!
— Прошу тебя, отец, оставь мою мать в покое! Она достаточно наслышалась от тебя подобных слов. И друзей ее оставь в покое.
Сказано это было так твердо и решительно, что Хабибулла сник.
— Вижу, что мне, старику, одно остается — умереть! — пробормотал он, печально опустив голову.
Нинель стало жаль его.
— Право, Хабибулла-бек, Абас не хотел вас обидеть. Он ведь только…
Хабибулла встрепенулся:
— А ты не суй нос в спор между мужчинами — не подобает это порядочной женщине!
Баджи, молча слушавшая весь разговор, едва не вспыхнула. Как смеет он повышать голос в ее доме, говорить с ее дочкой таким тоном! Надо бы проучить нахала!
Но Баджи снова сдержала гнев: ведь она дала себе слово избегать всего, что может внести рознь в семейную жизнь дочери. И ода не пожалела об этом, ибо сама Нинель не склонна была дать себя в обиду.
— Извините, Хабибулла-бек, если попрошу вас вспомнить, что вы говорили недавно по такому поводу в доме Телли-ханум, — с деланной кротостью произнесла Нинель.
— Не могу я помнить все, что говорил, а стенограмму своих высказываний я не веду!
— Позвольте вам напомнить… Вы спорили с Мовсумом Садыховичем, в спор вмешалась Ляля-ханум. И вы похвалили ее за ум: благодаря ее вмешательству воцарилось, как выразились вы, взаимопонимание. Так ведь?
Хабибулла выжидающе молчал: что еще скажет эта выскочка?
— А если так, — продолжала Нинель с хитринкой, — как вяжется это с выговором, который вы только что сделали мне?
Хабибулла пробурчал что-то невнятное. А Баджи готова была захлопать в ладоши: молодец Нинель!
Абас весело рассмеялся, обратив все в шутку:
— Как видишь, отец, моя Нинель оказалась не глупей твоей Ляля ханум: вот и среди нас тоже воцаряется взаимопонимание.
— Взаимопонимание!.. — язвительно передразнил Хабибулла.
Раз от раза споры между отцом и сыном становились горячей. Баджи прислушивалась к ним, никогда не вмешиваясь, но каждый раз мысленно одобряя позицию Абаса.
Она наблюдала за своим зятем настороженно, неотступно. Как он относится к Нинель? Как разговаривает с тетей Марией?
Казалось, она упорно ищет в нем пугающие ее черты, возможно унаследованные им от отца: они оправдали бы ее подозрительное и недружелюбное отношение к зятю.
Ее раздражала его мальчишеская манера ввертывать в речь немецкие словечки, вроде «гут», «найн», «цум тойфель», подхваченные им на фронте. Но она забывала о них, когда видела, как он сидит допоздна над книгой, наверстывая упущенное в войну.
В день свадьбы, сказав Хабибулле, что его сын давно вошел в ее семью, она бросила это только в ответ на колкости недруга, чтоб не остаться перед ним в долгу. Но вот сейчас она поняла, что в тех словах таилась еще не осознанная ею большая правда: Абас и в самом деле вошел в ее семью!
И Баджи проникалась к Абасу благодарностью и робким желанием ответить ему за это материнской лаской.
«Странно, — думала Баджи, — дожить до моих лет и ни разу не быть в Москве…»
Но так сложилась жизнь. Много лет назад ее поездке в столицу на театральную олимпиаду помешала малютка-дочь. В сорок нервом собралась было Баджи побывать с Нинель в Москве на обратном пути из Ленинграда — разразилась война.
Были за долгие годы и другие препятствия, помехи к поездке, и Баджи, словно в этом была ее вина, стала даже злиться на себя.
Но теперь, надо думать, никто и ничто не стоит на пути поезда, мчащего ее в столицу и с каждым километром приближающего желанную минуту. Баджи с волнением вглядывалась в мелькавшие за окном вагона подмосковные поселки, заводы, строения.
На московском перроне бакинцев встретили с букетами в руках известные актеры, деятели культуры приветствовали собратьев по искусству. Толпились у вагонов и люди южного типа — это азербайджанцы-москвичи пришли по видать своих бывших земляков. Среди них Баджи сразу увидела двоих:
— Газанфар! Ругя!
