— Ты присутствуешь тут, конечно, как один из ветеранов азербайджанского театра? — пошутила Баджи, обнимая Газанфара. — Помню, ты рассказывал, что играл когда-то в рабочем драмкружке и благодарные зрители даже качали тебя после спектакля.
Газанфар рассмеялся:
— Было такое! Но теперь-то, надеюсь, будут качать кого-нибудь другого — из вашей братии!
Когда возгласы, смех, расспросы утихли, Ругя шепнула:
— Будешь жить у нас, Баджи-джан! Найдется о чем вспомнить, о чем потолковать!
Баджи замялась, оглянулась на своих спутников — они уже ждали ее. Газанфар тронул Ругя за руку:
— Баджи знает, что более дорогого гостя, чем она, для нас нет, — ласка и приют для нее в нашем доме обеспечены. Но вправе ли мы отрывать Баджи от ее товарищей по театру? Не обидит ли она их, если отделится? Думаю, ей сейчас лучше быть с ними, а нам пусть даст слово, что но первому зову она — у нас. Что скажешь на это, гостья?
Баджи молча протянула руку ладонью вверх — знак согласия, а Газанфар, как в таких случаях принято, мягко шлепнул по ней своей широкой ладонью.
— До скорой встречи, Баджи!..
Телли тоже увидела на перроне знакомое лицо.
— Мовсум Садыхович! Здесь, в Москве? Какими судьбами? — восклицает она с игривой улыбкой, принимая от него огромный букет цветов.
Для всех ясно, что свидание ее с Мовсумом Садыховичем в Москве заранее обусловлено. Да, он прибыл в Москву днем раньше, снял номер в гостинице, где должны остановиться бакинцы. И хотя в театре хорошо известны истинные отношения этой пары, сцена, разыгранная Телли на перроне, позволяет ей считать, что необходимые приличия соблюдены.
Эта гастрольная поездка в столицу — не первая в житии театра. Но для Баджи она — первая встреча с москвичами, с театральной Москвой. Обычное волнение, сопутствующее артистам, когда они показывают свое искусство незнакомому зрителю, здесь превращается у Баджи в тревогу: ведь выступать предстоит перед людьми, но знающими азербайджанского языка. А в репертуаре — такие серьезные пьесы, как «Вагиф», «Гроза», «Двенадцатая ночь»… Выдержит ли театр экзамен перед искушенными московскими зрителями? Укрепят ли эти гастроли дружеские и творческие связи между Азербайджаном и Москвой?..
В свободное от спектаклей и репетиций время актеры осматривают достопримечательности столицы то в одном конце города, то в другом. Баджи досадует, что машина идет слишком быстро: глаза хотят задержаться на всем, что видят впервые.
Вот машина выехала на Ленинградское шоссе, и кто-то сказал, что оно ведет прямо в Ленинград. Серый асфальт приковал к себе взгляд Баджи. Ленинград так близок! Побывать бы там вновь, посмотреть, каким он стал, повидать людей, с которыми она сроднилась!
«И доктора Королева…»
Интерес, который проявляет Баджи к жизни столицы, вызывает у Телли улыбку превосходства. В Москве Телли уже в третий раз: дважды прилетала она сюда с Мовсумом Садыховичем и теперь то и дело подчеркивает, как все здесь знакомо ей.
Зато с ревнивым вниманием следит она за каждым шагом, за каждой даже маленькой удачей Баджи. Стоит, скажем, Баджи рассказать подруге, что она провела утро в театральном музее и увидела много полезного для себя, как та, не дослушав, сообщает:
— А мы с Мовсумом ходили по комиссионкам, а после — забрели в коктейль-холл. Познакомились мы там… — Телли называет фамилию известного киноактера. — Мовсум широко всех угощал, понравился всем. Было очень, очень весело! Мы сговорились со всей компанией встретится там завтра… Баджи-джан, пойдешь с нами? — радушно предлагает она.
«В коктейль-холл?..»
Возможно, там действительно очень весело. Но что он собой представляет, этот коктейль-холл? Баджи не имеет об этом никакого представления. Она мнется не хочет показаться в глазах Телли невеждой.
— Ну так как же ты? — торопит Телли.
— Спасибо… Если будет свободное время.
В дверь номера постучались.
Баджи взглянула на вошедшего — высокого мужчину в военном — и ахнула:
— Яков Григорьевич!
— Он самый! — козырнув и широко улыбаясь, ответил Королев.
На нем был новый китель. На груди — колодка орденских ленточек. Новая фуражка. До блеска начищенные сапоги.
Пять лет прошло с тех пор, как Баджи видела Королева в последний раз, по он не показался ей постаревшим. Он не был похож на того исхудавшего, бледного, озабоченного человека, каким сохранился в ее памяти с дней блокады. Выглядел доктор сейчас, пожалуй, даже моложе, чем тогда. Вот только волосы, прежде темные и густые, засеребрились и поредели.
Не так-то просто было сразу найти нужные слова, и Баджи задала первый попавшийся вопрос:
— Давно вы в Москве?
— Прибыл сегодня утром.
— Надолго?
— На несколько дней.
— По делу или в отпуск?
— По делу… Если угодно…
Странный ответ! И Баджи вдруг почувствовала, что приезд его связан с нею.
— А как вы узнали, что я в Москве? — спросила она, стараясь скрыть волнение.
— Прочел в газетах о гастролях вашего театра.
Напрасно, значит, она хитрила перед ним и перед собой, умалчивая в письмах, что скоро будет в Москве. Хорошо хоть, что удержалась и не дала о себе знать из Москвы.
— А то, что я здесь, в этой гостинице?..
