Поначалу юный Канабек обрадовался предстоящему походу, поскольку охота в его понимании была связана непременно с собаками, лошадьми, гордой птицей беркутом и конечно же, оружием. Но в руках у отца была лишь увесистая дубинка — шоқпар — и пара мешков, а добычей оказались безобидные зайцы.
У подножия горы Айыртау, как объяснял отец, зайцы прячутся под снегом в достаточно глубокой норе, от которой тянется проход, прорытый ими к другой норе — запасному выходу.
Когда они подошли к месту охоты, отец подкинул вверх свой малахай. Пушистое зверье, приняв головной убор за хищную птицу-беркута, в страхе забилось в одну из нор. Запасную нору отец заткнул все тем же малахаем, чтобы зайцы по подснежному коридору не пробрались ко второму выходу. Затем отец сильными руками разрыл первую нору и набил добычей два мешка, предварительно оглушив её шоқпаром.
Единственной опасностью в такой охоте, был лишь случай пробуждения оглушенных зайцев: на спине у отца красовался шрам от укуса четырех, довольно острых, зубов. Охота на зайцев разочаровала Канабека, на что отец, просто заметил.
— Ты не охотник!
Канабек отчаянно ревновал к старшему брату, ведь он с удовольствием ходил с отцом на охоту и тот, похваляясь перед родственниками сыновьями, чаще упоминал Айнабека, в особенности, его охотничьи навыки. И простая детская ревность, уже в зрелые годы, переросла в одно смутное подозрение.
Мысль о том, что он чужой в своей семье, появилась у него впервые, после смерти матери. Сначала он отмахивался от нее, как от назойливой мухи, но она вылезала снова и снова. Вспоминая детство и юность, Канабек, лишь, укрепился в этой мысли: родители ему не родные, но Анашым любила его и он благодарен ей за это, а отец, видимо, не смог скрыть своих истинных чувств к чужаку. Горько было ему на душе, одиноко и тоскливо становилось от таких мыслей. А когда Айнабек вынырнул из небытия, он получил железное подтверждение своим черным подозрениям: отец простил родному сыну то, что никогда не простил бы ему.
На окраине города, в осыпающейся землянке сидели трое: два молодых человека и мужчина, старше их вдвое. Пили крепкий чай из алюминиевых кружек и трепались о том, о сем.
— Ох и заливаешь ты, Жорик, как сивый мерин.
— А это кто?
— Конь в пальто, — захохотал парень, потряхивая светлыми, соломенными волосами.
— А-а, ш-шайтан внутри тебя сидит, Гриша, — нахохлился его заикающийся собеседник, но тут же заискрился от пришедшей ему в голову идеи, — а почему, у тебя и меня нет клички, как у этого.
Казах, которого Гриша назвал Жориком, кивнул головой, указывая на мужчину, ножом, обстругивающего палку.
— Видишь ли, в чем дело, братуха, кличка для вора, как судьба, потому над погонялом надо крепко подумать. Мы же честные воры, а не фраера дешевые.
Гриша был из семьи ссыльных, сын православного священника, отца Серафима. И хотя он, как и Жорик, пыжился блеснуть знанием воровского жаргона, библейские высказывания и словечки из него так и выскакивали. Кроме того, Григорий знал много интересных историй на религиозные темы, которыми потчевал своего неграмотного друга, и именно с его легкой руки, их третий подельник получил прозвище — Лазарь.
Так вышло, видно под счастливой звездой родился этот Лазарь, что, когда они его нашли, раненого и без сознания, с ними был врач, что называется от Бога. Они погрузили его в кузов грузовика, на котором приехали, отвезли его в свою землянку, где бывший заключенный, литовец Шатс подручными средствами провел операцию по извлечению пули.
А оказались они в нужном месте, в нужное время, потому что, по мнению Жарасхана, где-то в тех местах, закопаны сокровища тюркских ханов. Помощь раненому оказали, вовсе не из милосердных чувств, а по причине малочисленности их группы «по отъему средств у населения», Шатс не в счет, он в их обществе появлялся изредка.
Этот тип им подходил, как выяснилось при знакомстве, когда он смог говорить, он воевал, был в плену, затем сидел. То, что надо. Странный субчик, отвергнутый обществом, зато в отличие от парней, орудующих ножами и финками, умело пользующийся огнестрельным оружием. Имя скрывает, о родных ничего не говорит, зато активно общается с невидимым человеком, про которого сказал коротко и четко: «друг с фронта». Идти ему было некуда, он остался с ними.
Сходили с ним на три «дела», активность новенький, пока не проявлял, но своим присутствием принес им удачу. Поразмыслив над его чудесным воскрешением, Григорий решил назвать его Лазарем, по аналогии с библейским.
О том что Лазарь провел семь лет в заключении, Жарас и Гриша узнали на второй день знакомства, когда их нежданный подопечный в бреду шептал: Карлаг, вертухаи и прочие знаковые слова лагерной жизни. На следующее утро Лазарь пришел в себя. Новоиспеченные друзья с энтузиазмом отпаивали его куриным бульоном, затем назвав свои имена, приступили к осторожным расспросам больного.
