Уставившись на фотографию человека, которого он задушил месяц назад, Конвей начал истерично ругаться, будто увидел привидение.
Когда фруктовый пароход остановился в порту, возвращаясь на север, Беквит занял каюту. Он не совсем понимал, зачем едет в Нью-Йорк, но с нетерпением ждал, когда судно отплывет из Байя дель-Торо. В кармане у Беквита лежало письмо с аккредитацией, и он был полон решимости раз и навсегда выяснить, что произошло. Если Конвей сбежал от него раньше, он не сбежит снова.
В своей каюте Беквит вскрыл последнюю пачку бумаг, которую он получил, и провел много времени, читая и перечитывая статьи, касавшиеся Конвея. Он снова и снова взвешивал каждую фразу в отчетах о щедром пожертвовании Конвея на благотворительность, надеясь найти какой-нибудь намек на его смерть. Он знал, что Конвей мертв. Он задушил Конвея собственными руками. Но почему, почему, почему газеты не объявили об убийстве?
Корабль шел вдоль побережья с невероятной медлительностью. В порт Гаваны он вошел с нервирующей неторопливостью. Там Беквит получил новые бумаги, но ни в одной из них по-прежнему не говорилось об убийстве.
Когда пароход приближался к Нью-Йорку, Беквит вышел на палубу, ходил взад-вперед и беспрестанно курил, терзая мозг в поисках объяснения молчания газет.
Его нервы были в клочьях, когда пароход наконец достиг Нью-Йорка. Беквит наблюдал, как порт проплывал слева от него, а высокие здания нижнего Манхэттена поднимались из воды. Застывшая бесстрастность Статуи Свободы раздражала Беквита. Он с нетерпением ждал момента, когда окажется на берегу и свободно проведет свое последнее расследование. Что случилось, что помешало прессе узнать о смерти Конвея? И почему они не напечатали ни слова об убийце?
Неторопливость таможенных инспекторов сводила Беквита с ума. Когда он, наконец, смог сойти на берег, он дрожал от нервного напряжения. Он спустился по трапу, смуглокожий стюард нес его сумки. Он грубо проталкивался сквозь толпу, собравшуюся на пристани, чтобы встретить путешественников, и закрыл уши, не желая слышать испанские приветствия.
Он не увидел, как деловито крутит ручку кинооператор. Наконец он вырвался из толпы и нетерпеливо повернулся к стюарду, шедшему позади него.
- Прошу вас пройти со мной, сэр, - раздался тихий голос у его локтя.
По обе стороны стояли две невыразительные фигуры в гражданской одежде. Рука каждого была в кармане пальто, где многозначительная выпуклость предупреждала о наличии оружия.
- Какого черта! - яростно начал Беквит и замолчал. Перед ним, саркастически улыбаясь, стоял Уэллс, комиссар полиции.
- Вы арестованы за убийство Хью Конвея, Беквит, - язвительно сказал он.
Дюжина или больше восторженных мужчин наблюдали за происходившим. Камеры снимали, а блокноты журналистов быстро заполнялись. Среди репортеров оказались даже две женщины: "сопливые сестры", как их называли.
- Мы могли бы сделать это не так драматично, Беквит, - сухо сказал Уэллс. - Я получил ваше письмо, приколотое к груди Конвея. Как мило с вашей стороны рассказать, куда вы направляетесь, и что экстрадировать вас невозможно. Я бы вас не поймал, если бы не это обстоятельство. Я знал, что вы будете искать в газетах новости о своем подвиге. Вы упомянули об этом в своем письме, и потому я доверился этим ребятам. - Он кивнул на группу газетчиков. - И они согласились помочь. Их владельцы одобрили схему, и убийство держалось в абсолютной тайне от общественности и прессы. Мы дали вам две недели, чтобы поволноваться, а затем объявили о завещании Конвея благотворительным организациям - кстати, этот пункт действительно есть в его завещании - и напечатали его фотографию. Вы попался на приманку, все верно. Мы не могли тронуть вас в Новой Боливии, но как только вы сели на пароход, вы оказались в наших руках. Мы позволили вам приехать в Нью-Йорк одному, чтобы избежать неприятностей. Мы очень обязаны вам, мистер Беквит.
К своему ужасу, Беквит все понял. Он не добился ни мести, ни свободы. Он не показал себя умнее Уэллса. Он проиграл, полностью и непоправимо. Его заманили во власть закона ничем иным, как молчанием. Но глубже всего затронуло его сердце и заставило переполниться чашу унижения последнее замечание Уэллса.
Репортеры внимательно слушали.
- Полагаю, это все, ребята, - снисходительно сказал Уэллс. - Больше нечего сказать. У вас будет хорошая история для вечерних выпусков. Беквит не смог устоять перед соблазном сыграть для богов галерки.
3 апреля не стало выдающегося еврейского - это слово принципиально важно - прозаика, поэта, литературоведа и историка Даниэля Клугера.
Определить его как писателя одним словом трудно, поскольку Клугер брался почти за все литературные жанры и в каждом работал блестяще, оставив настолько яркий след, что стереть его невозможно.
