Белогоров. Я его помню, он ведь и меня вызывал по твоему делу.
Надежда. А меня не вызывал, хоть я и требовала вызова.
Кирилл. Потому и не вызывал, что ты этого добивалась. Ты писала такие письма в мою защиту, что до сих пор не понимаю, как тебя не арестовали. Сочувствие к тем, кто попал на Лубянку, – в те годы это было очень серьезно!
Надежда. Я была в таком состоянии, что мне, вероятно, стало бы легче, если бы меня арестовали. Я места себе не находила.
Белогоров. Место, положим, ты себе находила – в пропускной Лубянки. Каждый день являлась туда как на службу.
Надежда. Я выпрашивала свиданье…
Кирилл. И об этом я знал. Сердюков был очень болтлив. В одном из водопадов его красноречия было и сообщение о твоих попытках вызволить меня. «Ваши сообщники хлопочут за вас! – орал он. – Признайтесь, что и эту девушку вы завербовали в свою контрреволюционную организацию. И хватит врать, что она ваша невеста: это старый прием – маскировать преступное содружество под любовную связь!»
Белогоров. Мне он болтуном не показался. Наглый, напористый – да, но не болтливый. Пронзительные, ощупывающие глаза, умение ловить на неосторожном слове… Интеллектом он, естественно, не блистал. Дубоватость, впрочем, числилась у них в добродетелях.
Кирилл. Меня он переламывал, а тебя допрашивал как свидетеля.
Белогоров. Удивительна была его молодость. Для такого солидного учреждения, как Лубянка, он был слишком юн.
Кирилл. Дел-то было сколько – старики не справлялись. Новых следователей выискивали на заводах, среди партийного актива и студентов. Сердюков как раз был из них, недоучившийся юрист, отозванный с четвертого курса. Ретивый стажер без принципов, без знаний, без понимания.
Белогоров. Мне он сказал, что твое дело, ввиду его важности, выделено в особое производство.
Кирилл. В итоге это меня и спасло. Всех привлеченных по делу Дорна расстреляли, а я, как видишь, живой.
Белогоров. Тогда то, что тебя выделили, показалось мне зловещим. Мы и представить не могли, что помощников Дорна расстреляют, но что добром никто не отделается, понимали. А ты был любимцем Дорна, и отделение от других могло означать лишь одно: тебе придется хуже.
Кирилл. И я так считал. Положение было отчаянным – и я стал бороться с Сердюковым. Не хвастаясь: сделал это блестяще и только потому сохранил жизнь, хотя свободы и не возвратил.
Белогоров. Тебе удалось доказать Сердюкову свою невиновность? Или, вернее, меньшую вину, чем у других сотрудников Дорна?
Кирилл. Сердюкову докажешь! Говорю тебе, у этого человека не было ни понимания, ни принципов – только указания, установки и ревностное их исполнение. Я переиграл этого близорукого хитреца.
Надежда. Расскажи, Кир!
Кирилл. Хитрые люди обычно неумны. Кто-то сказал, что хитрость – это ум глупого человека, и Сердюков служил живым доказательством. Скоро мне стало ясно его неумение вести следствие, и на этом я построил систему защиты.
Надежда. Ты в чем-нибудь признался, Кир? Я имею в виду – в том, чего не делал…
Кирилл. Все признавались, Надя, в том, чего не делали. Оклеветать себя – это был единственный способ избежать истязаний. Мало, очень мало кто имел мужество пройти отказчиком. Дорн тоже признался в своих мнимых преступлениях, я читал его показания. Среди прочих пособников старик и меня назвал, правда, не первым, а где-то в конце. Упорствовать мне не дадут – это я понял сразу. И решил оговорить себя, но признаться лишь в таких нелепых преступлениях, оклеветать себя так вздорно, чтоб потом, когда истребительские страсти поутихнут, любой беспристрастный юрист, взяв мое дело, должен был бы сказать, пожимая плечами: «Да это всё – ахинея!»
Белогоров. Тонкий план.
Кирилл. С умным следователем он бы не вышел, а с Сердюковым эту игру сыграть было можно. Я помню мельчайшие детали того дня. Шел третий час допроса, Сердюков безбожно путал даты и факты. У него выходило так, что мы готовили покушение на Куйбышева после его смерти, а Орджоникидзе собрались залечить, когда тот был абсолютно здоров и поехал в Среднюю Азию. Я молча слушал этот вздор. Наконец Сердюков закричал: «Как видите, следствию известно всё! Трофимов, признавайтесь, пока не поздно!»
Надежда. И ты не сказал ему, что он врет, не указал на несовпадения?