Мне отмщение полностью

Кирилл. Зачем? Чтоб он умнее подобрал даты? Нет, я сказал: «Ладно, раз вам всё известно, буду признаваться! Пишите протокол». Он проворчал: «Так-то лучше…» – и сел писать. Он склонился над бумагой, рядом лежала раскрытая пачка «Казбека». Он скрипел пером, у него была тупая рожа, невыразительная, мерзкая. Боже, как я ненавидел его! Впрочем, я старался поменьше смотреть в его сторону, чтоб он не перехватил мой взгляд и не встревожился. Я откинулся на спинку стула, забросил ногу на ногу, взял из пачки папиросу и закурил. Он только промычал: «Но-но, без хамства, спрашивайте разрешения» – но папиросу не забрал. А я курил, и сердце у меня билось так гулко, что Сердюков услышал бы стук, если бы не был так занят проклятым протоколом. А потом он протянул мне бумаги для подписи, и на его харе светилось такое торжество, что просто не знаю, как я не свернул ее набок ударом кулака. Он упивался своей победой, он делал вид, что его уже не интересует, как я отношусь к его дурацкому поклепу: игра, мол, сделана – и ставок больше нет. Он встал, подошел к окну, посмотрел на кремлевскую башню, ту, что на оси Никольской, она хорошо была видна из его кабинета. И обернулся, лишь когда я сказал: «Готово, гражданин следователь!» И если бы вы видели, каким жадным взглядом он окинул подписанный лист, какое подлое облегчение появилось на его лице, когда он увидел, что я не вымарал ни единой строчки!

Белогоров. Еще бы! Собственноручное признание обвиняемого свидетельствовало о мастерстве следователя – для Сердюкова открывался путь наверх…

Надежда. А что он сказал, получив протокол?

Кирилл. Что-то вроде: «Теперь мы вас быстро оформим, засиживаться в тюрьме не будете». На радостях презентовал мне ту пачку «Казбека» – взял со стола и молча сунул, как премию за признание.

Надежда. А дальше был закрытый суд?

Кирилл. А дальше был закрытый суд. И на суде я оказал: «Смотрите, какую липу нагородили ваши следователи: я пытался убить умершего, залечивал здорового, к тому же – отсутствующего. Сверьте даты, и вам сразу станет ясно, что обвинение – плохо скроенная ложь». Заявление мое вызвало такое смятение, что председательствующий прервал заседание. Два часа судьи наводили справки, а потом я вновь предстал перед ними. Председатель объявил: «Предварительное следствие проведено небрежно, следователь получит за это взыскание. Но направлять ваше дело на переследствие не будем: нет времени возиться с вами. Мы располагаем косвенными свидетельствами вашей преступной деятельности и обойдемся без прямых признаний». И тут же огласил приговор: десять лет со строгой изоляцией, пять – последующей ссылки. Правда, по более мягкой статье.

Белогоров. Всё-таки не смерть…

Кирилл. А к большему я тогда и не стремился.

Надежда. Ты не писал протесты?

Кирилл. Писать протесты тем, кто меня осудил? Я не такой наивный!

Надежда. Ты смирился с несправедливостью?

Кирилл(всё более и более пафосно). Вовсе нет. Я знал, что правда не исчезает. Ложь шумна, часто свирепа, но недолговечна, такова уж ее природа. Я ждал своего часа. Этот час настал.

Надежда. Да, теперь ты можешь всем объявить, что невиновен, что тебя заставили оболгать себя.

Кирилл. Я приехал не для этого.

Надежда. А для чего, Кир?

Кирилл. Я мщу. Вот моя цель. Наказать тех, кто сломал мою жизнь.

Белогоров(иронически). Граф Монте-Кристо по-русски…

Кирилл. Нет, Леонид. Дантес мстил за свое маленькое разбитое счастье маленьким людям, предавшим его из личной выгоды. А я хочу рассчитаться с носителями общественного зла – и не за себя одного, а за всех, кто погиб и неспособен защититься сам. Это зло никогда не должно повториться (голос его нарастает – Трофимов всё больше оправдывает свое старое прозвище «пламенный Кир»). Пришел мой час – моя игра сделана, и ставок больше нет.

Надежда. Но что ты можешь один?

Кирилл(теперь он не просто говорит, а витийствует). Я не один – за мной все невинно погубленные. Бывают времена, когда и камни вопиют, а человека надо убить, чтоб заставить замолчать. (Меняет тон, почти буднично.) Завтра в Москве по моему заявлению будут судить Сердюкова.

Белогоров. Кирилл, это правда?

Кирилл. Да, Сердюков привлечен к ответственности. Формально он поплатится за меня одного, по существу – за всех. (Опять накаляется.) Осуществляется наконец то, о чем я мечтал все годы моего заключения, – месть, великая месть! У Честертона человек был четвергом, а я – все дни недели, и каждый день – месть. Для нее не существует ни выходных, ни праздников. Сердюкова судят завтра – в воскресенье!

Белогоров. Как это возможно?

Кирилл. Скопилось столько дел по реабилитации невинных и наказанию клеветников, что Верховный Суд работает без выходных.