Обыкновенный, человеческий, мир исчез. Вместо него создался мир лжи, которая подчиняла себе и сознание, и поступки, и волю людей. Лгали сексоты, делая чудовищные по вымыслу доносы; лгали следователи, создавая несуществующие обвинения; лгали свидетели, удостоверяя то, чего никогда не было и не могло быть; лгали даже обвиняемые, сознаваясь в не совершенных ими преступлениях. Все знали, что каждое слово, которое говорится и пишется в этом страшном здании, - ложь, но неведомая сила, направлявшая жизнь, вывихивала мозги и душу, а поэтому доводила людей до того, что они начинали верить в ложь, даже зная, что она - ложь. Подлинный мир людей и действий перестал существовать в сознании и в чувствовании, а вместо него создался мир колеблющихся, неуловимых фантомов, в которых не было плоти и которые были только тенями, но эти тени были большей действительностью, чем сама действительность. Каждый живой человек переставал быть для других и для себя живым человеком, а становился фантомом с не совершенными им делами и с не сказанными им словами.
А за фантомами стояла неведомая сила.
Она была неведома, но повелевала именно она. И повелевала она не высказыванием своей воли, а только своим существованием. Смысла в ее повелениях не было, но подчинялись ее повелениям все. Вероятно, смысл повелений был в подчинении?
Странные ощущения начали в последнее время охватывать и Любкина, когда он, подобно всем, стал терять ощущение реальности жизни и реальности людей. Неуловимое сознание говорило ему о том, что все видимое им - "ненастоящее". Он прочитывал протоколы дознаний и обвинительные заключения, выслушивал доклады подчиненных, давал распоряжения, требовал исполнения, готовил материалы для "тройки", но ему все время казалось, что все это только шорохи нежити, а не звуки жизни, движения какого-то сна, а не поступь человека. "Неужто ж ненастоящее стало настоящим? - иной раз с растерянностью смотрел он перед собою. - Что ж тут к чему?" И ему казалось, что все та же сила закрывает ему его человеческие глаза, и он начинает смотреть нечеловеческими глазами.
В этот вечер он сидел в своем кресле и напряженно пытался вчитаться в дело "троцкистов", но голова работала плохо. Кроме смутных мыслей, ему еще что-то мешало или, может быть, ему чего-то не хватало. "Напиться, что ли, как следует?" - подумал было он, но поколебался: на "напиться как следует" у него обыкновенно уходило два дня, а потом нужен был еще и третий день, чтобы "поправиться". Правда, после таких трех дней он начинал работать как черт, но уйти на три дня из работы он сейчас не решался: "Такого тут накрутят без меня, что потом и трезвый не справишься!" И вдруг он догадался: схватил с одного из телефонов трубку и набрал номер. Подождал.
- Алло! - услышал он нежный голос Елены Дмитриевны, и ему почудилась в этом голосе ложь.
- Дома? - сердито спросил он: она была ему сейчас противна тем, что он вдруг захотел ее.
- Дома.
- Спать не ложишься?
- Еще рано, но собираюсь. Делать-то ведь мне нечего.
- Погоди, не ложись! - тоном служебного приказа распорядился он. - Сейчас приеду на часок.
Он положил трубку и стал было собираться, но вошел Супрунов. И по его лицу, по всей фигуре и даже по походке Любкин сразу увидел, что тот пришел с чем-то важным и нехорошим.
- Собираешься? - коротко спросил Супрунов, и Любкин услышал в его голосе осуждение.
- К бабе хочу съездить! - пробурчал он. - Мозги прочистить надо, а то они у меня что-то мутные.
- Погоди! Дело есть. Срочное.
- Надолго?
- А это видно будет.
- Хорошо. Садись. Я сейчас.
Он опять взял трубку телефона и опять вызвал Елену Дмитриевну.
- Ты... - начал было он, но не стал говорить то, что хотел сказать, а коротко бросил: - Ложись спать, не приеду. И, не дожидаясь ни слова в ответ, положил трубку.
- В чем дело? - спросил он Супрунова. Тот достал из портфеля лист бумаги и протянул его через стол.
- Читай.
Любкин стал читать. Супрунов курил и, не отрываясь, смотрел на Любкина. И видел, что лицо того все больше и больше темнеет от наплывающего напряжения, что брови сдвигаются и жилы на лбу надуваются.
Любкин прочитал бумагу до конца, потом еще раз перечитал некоторые места, положил бумагу на стол и поднял глаза.
- Вот оно как! - очень многозначительно сказал он.
- Дело серьезное! - тихо подтвердил Супрунов.
- И даже очень.
Он взял бумагу крепко стиснутыми пальцами: казалось, он хотел раздавить ее. Это был написанный от руки протокол показания председателя местного горсовета, Варис-кина, арестованного месяца два тому назад.
Глава XV
