Он полагал, что они с кузеном расстанутся до следующего общесемейного мероприятия, происходящего раз в десятилетие. Они не особо дружили в детстве, в юношестве вовсе забыли о существовании друг друга. Дуглас знал, что его присутствие во многом стесняло холостую независимую жизнь Майкла, но в то же время ничего не мог поделать с собственными неудачами. Он старался не мешать и быть тихим, насколько это было возможно. С друзьями кузена не заговаривал, приходил поздно вечером, уходил из дома утром, изредка наведываясь на обед и ланч, когда квартира пустовала.
Дугласу была невыносима мысль о том, что в том самом городе, несколько кварталов спустя находилась купленная на честно заработанные им деньги квартира, которую Николь с таким усердием отстаивала, что, в конце концов, ему пришлось сдаться. Вопреки известному мнению, благородство ещё никогда никого не красило. Наряду с добротой оно медленно изживало себя, покуда ослабевало человеческий дух, засоряя легкие пылью разочарования и боли, не стоящих того.
Ситуация не была столь критичной, что прежде, ведь всё же у него был надежный кров, стабильная работа и более или менее крепкая почва под ногами. Единственным обстоятельством, нарушающим спокойствие, оставалась Рози, поцелуй которой ударил молнией по его душевному самообладанию.
Дуглас держался не так уж плохо. Притяжение было слишком явным, чтобы даже холодный, как сталь, рассудок мог это отрицать. Единственное, что он мог отрицать это большую близость, чем ту, что уже установилась между ними. Легкие непринужденные разговоры за ужинами и на диване за чашкой ароматного крепкого кофе стали сродни традиции, которую он не только не мог нарушить, но и искренне не хотел. Её появление привносило некий праздник, сродни того же теплого уютного Рождества, в котором не было никаких других подтекстов, кроме как преддверия спасения, в котором Дуглас сильно нуждался. Физическое влечение было контролируемо, покуда сама девушка преднамеренно сохраняла дистанцию, пока он держал её в плену заблуждения на счет собственных противоречивых чувств, что порой выдавали себя слишком легко.
Поцелуй побудил в нем желание получить большее. Неправильное, дикое и необузданное здравым рассудком, что до этого пребывал в самозабвенном сне. Он хотел её, что неизменно повлекло бы за собой сожаление, которое Дуглас предрекал, взирая на свою дальновидность.
И всё же разрушение было неизбежным. Сердце Рози в силу юного возраста было хрупким и необузданно пылким к первой любви, которой поневоле стал он. Куда меньшей потерей Дуглас считал разбитое детское сердце, полное ложных надежд и преисполненное наивных мечтаний, нежели вдребезги разорваная душа, научившаяся заново летать перед самым огромным падением. Она была слишком юна, чтобы принять его и понять. Слишком мало было прожитых Рози лет, чтобы она сумела оставаться такой же, какой была в тот самый момент, застыв в своем цветущем великолепии, проявляющемся в изумительном сочетании ума и прелести. Она развивалась, менялась, обретала в развитие своем черты, присущие ему самому.
Может, дело было исключительно в ответственности, которую он не хотел на себя брать, пеняя на недостаточность Рози. Придумывал не существующее «что, если», извращая образ девушки нарочно, чтобы душа воспротивилась ей и потеряла всякий интерес. Работала эта схема из рук вон плохо и по большей мере только вызывала головную боль, но Дуглас продолжал придумывать всякие отговорки собственной трусости. И самыми главными среди них оставались обстоятельства, прежде всего разницы в возрасте и кровной причастности Рози к семье Гудвинов.
Он находил странным думать о ком-либо так много, особенно о девушке, которой едва успело исполниться восемнадцать. Нельзя было назвать Рози особенной, пеняя в частности на цветуще юный возраст, плен оставленной позади молодости. Она была по-своему неординарна, но в то же время сохраняла лучшие черты, сближающие всех женщин — от малого и пожилого, вместе. Не нежность возраста привлекала Дугласа в ней, поскольку разительная разница стиралась вместе с любыми границами, когда он видел её, говорил с ней и слушал. Просто признать, что нравилась она ему исключительно за то, что была собой, было слишком просто, но в то же время совершенно не понятно.
Уехать на некоторое время было хорошим решением, о котором он не сообщил никому, кроме Клайва Стэнли, который настойчиво пытался с ним связаться. Они узнали имя настоящего виновника, и Дуглас знал, исключительно благодаря кому разрешилась эта проблема. Услышав имя президента Гумберта, он не удивился, хоть и ожидать подобного не мог. Дугласу просто было безразлично, равным счетом, как и то, как дело должно было продвигаться дальше. Он умывал руки, отключал телефон, оставлял в Филадельфии все вопросы без ответов, чтобы только после короткой передышки ответить на них разом.
