| The firmaments of air and sea were hardly separable in that all-pervading azure; only, the pensive air was transparently pure and soft, with a woman's look, and the robust and man-like sea heaved with long, strong, lingering swells, as Samson's chest in his sleep. | Своды воздуха и воды соединялись почти неприметно для глаза во всепронизывающей лазури; задумчивая высь была как-то по-женски прозрачна, мягка и чиста, а могучий мужественный океан вздымался долгими, сильными, медлительными валами, точно грудь спящего Самсона. |
| Hither, and thither, on high, glided the snow-white wings of small, unspeckled birds; these were the gentle thoughts of the feminine air; but to and fro in the deeps, far down in the bottomless blue, rushed mighty leviathans, sword-fish, and sharks; and these were the strong, troubled, murderous thinkings of the masculine sea. | В вышине взад и вперед скользили на незапятнанных крылах легкие, белоснежные птицы; то были кроткие думы женственной лазури; между тем как в глубине, далеко в синей бездне, проносились туда и сюда свирепые левиафаны, меч-рыбы и акулы; и это были упорные, неспокойные, убийственные мужские мысли могучего океана. |
| But though thus contrasting within, the contrast was only in shades and shadows without; those two seemed one; it was only the sex, as it were, that distinguished them. | Но как ни велик был внутренний контраст между этими стихиями, снаружи он выступал лишь в оттенках и полутонах; вдвоем они составляли одно, как бы являя собой два начала: женское и мужское. |
| Aloft, like a royal czar and king, the sun seemed giving this gentle air to this bold and rolling sea; even as bride to groom. | А сверху, подобно царственному монарху и государю, солнце словно отдавало кроткую лазурь буйному, отважному океану, как отдают жениху молодую невесту. |
| And at the girdling line of the horizon, a soft and tremulous motion-most seen here at the Equator-denoted the fond, throbbing trust, the loving alarms, with which the poor bride gave her bosom away. | И там, где тянулся пояс горизонта, легкое колебание воздуха - какое нередко можно видеть на экваторе - выдавало полное любви и трепета доверие и нежную тревогу, с какой открывала супругу свои объятия робкая невеста. |
| Tied up and twisted; gnarled and knotted with wrinkles; haggardly firm and unyielding; his eyes glowing like coals, that still glow in the ashes of ruin; untottering Ahab stood forth in the clearness of the morn; lifting his splintered helmet of a brow to the fair girl's forehead of heaven. | Замкнутый и напряженный, весь изборожденный узловатыми морщинами, упрямый и неистовый, с глазами, горящими, словно угли, что светятся даже в золе развалин, стоял не ведающий сомнений Ахав в ясном свете утра, подняв расщепленный шлем своего лба к чистому девичьему челу небес. |
| Oh, immortal infancy, and innocency of the azure! | О бессмертное младенчество и невинность лазури! |
| Invisible winged creatures that frolic all round us! | Невидимые крылатые существа, что резвятся повсюду вокруг нас! |
| Sweet childhood of air and sky! how oblivious were ye of old Ahab's close-coiled woe! | Милое детство воздуха и неба! Вам и невдомек тугая скорбь старого Ахава! |
| But so have I seen little Miriam and Martha, laughing-eyed elves, heedlessly gambol around their old sire; sporting with the circle of singed locks which grew on the marge of that burnt-out crater of his brain. | Так случалось мне видеть маленьких Марию и Марфу, двух веселых эльфов со смеющимися глазами, когда они беззаботно скакали вокруг своего старого родителя, играя кольцами опаленных кудрей, что растут на краю выжженного кратера его мозга. |
