| When I think of this life I have led; the desolation of solitude it has been; the masoned, walled-town of a Captain's exclusiveness, which admits but small entrance to any sympathy from the green country without-oh, weariness! heaviness! Guinea-coast slavery of solitary command!-when I think of all this; only half-suspected, not so keenly known to me before-and how for forty years I have fed upon dry salted fare-fit emblem of the dry nourishment of my soil!-when the poorest landsman has had fresh fruit to his daily hand, and broken the world's fresh bread to my mouldy crusts-away, whole oceans away, from that young girl-wife I wedded past fifty, and sailed for Cape Horn the next day, leaving but one dent in my marriage pillow-wife? wife?-rather a widow with her husband alive! | Я думаю об этой жизни, которую я вел, о пустынном одиночестве, о каменном застенке капитанской обособленности, так скупо допускающем извне сочувствие зеленого мира, -о гнетущая тоска! о Гвинейское рабство капитанского самовластия! - когда я думаю обо всем этом, о чем я до сих пор только наполовину догадывался, ясно не сознавая того, что было, -как я сорок лет питался сухой солониной - этим символом скудной пищи моего духа, когда даже беднейший обитатель суши имеет каждый день свежие плоды к своему столу и преломляет свежий хлеб этого мира, покуда я ем заплесневелые корки, вдали за многие тысячи океанских миль от моей молодой девочки-жены, с которой я обвенчался, достигнув пятидесяти лет, а на следующий день после свадьбы отплыл к мысу Горн, оставив лишь одну глубокую вмятину в моей брачной подушке; жена? жена? вернее, вдова при живом муже! |
| Aye, I widowed that poor girl when I married her, Starbuck; and then, the madness, the frenzy, the boiling blood and the smoking brow, with which, for a thousand lowerings old Ahab has furiously, foamingly chased his prey-more a demon than a man!-aye, aye! what a forty years' fool-fool-old fool, has old Ahab been! | Да, да, Старбек, я сделал вдовой эту бедную девушку, когда женился на ней. И потом, все это безумство, все неистовство, кипящая кровь и пылающий лоб, с какими вот уже тысячи раз пускался в отчаянную, пенную погоню за своей добычей старый Ахав, - скорее демон, чем человек! Да, да! каким же отчаянным дураком -дураком, старым дураком - был старый Ахав все эти сорок лет! |
| Why this strife of the chase? why weary, and palsy the arm at the oar, and the iron, and the lance? how the richer or better is Ahab now? | К чему надрываться в погоне? К чему натруживать и выворачивать веслом руки, и гарпуны, и остроги? Разве стал от этого Ахав лучше или богаче? |
| Behold. | Взгляни. |
| Oh, Starbuck! is it not hard, that with this weary load I bear, one poor leg should have been snatched from under me? | О Старбек! Разве не страшно это, что я со всем своим тяжким грузом должен был остаться лишь на одной ноге? |
| Here, brush this old hair aside; it blinds me, that I seem to weep. | А, дай-ка я откину свои старые волосы, они лезут мне в глаза и вызывают слезы, будто я плачу. |
| Locks so grey did never grow but from out some ashes! | Какие они седые, наверно только из серого пепла могли бы вырасти такие. |
| But do I look very old, so very, very old, Starbuck? | Но разве я кажусь очень старым, Старбек, таким уж очень, очень старым и дряхлым? |
| I feel deadly faint, bowed, and humped, as though I were Adam, staggering beneath the piled centuries since Paradise. | Я чувствую себя смертельно измученным, согбенным, сгорбленным, точно Адам, спотыкающийся под тяжестью веков со времен рая. |
| God! | Бог! |
| God! | Бог! |
